Работал он в магазине грузчиком.
Укладывая кирпич на ветру, Зинка зябла, а Нюрка даже кофточку расстегнула от предчувствия схватки.
В доме было полно мужиков. Они уже ползали на карачках — свадьбу играли. Крутили бутылку, и целовались, и ржали. На одном из них была скатерть — наверное, он невесту изображал. Гена лежал на тахте — спал. Мужики уходить не хотели, их позвал хозяин — и они, как им казалось, имели право.
У Нюрки лучше всего получался прямой. Она проводила удар молниеносно. Потом стряхивала кровь с кулака. Зинка била своим «костылем» сверху вниз по диагонали. Мужики были гордые, но слабые. Дольше всех продержался маленький и лопоухий улыбчивый мужичок. Он сидел по-турецки на кухне в углу, выдувал губами марш Мендельсона и подыгрывал на кастрюле. Зинка и Нюрка его не стали бить, взяли под руки и в той же позе вынесли в парадную. В парадной, сидя на полу возле батареи, мужичок запел высоким тревожным тенором: «Ты взойди, взойди, солнце красное…»
На следующий день вечером Зинка и Нюрка нашли Гену в пивбаре.
— Мужики, — сказала Зинка. — Это мой муж. Я хочу иметь от него детей. А какие дети от пьяницы?
— Дебилы, — дружно сказали любители пива.
— Так вот, — Зинка повернулась к прилавку, где в кучке сгрудились бармен и официанты и где Нюрка уже сдувала пену с кружки пива. — Особенно вы, — сказала Зинка. — Не давайте ему пить. Зачем вам скандалы? А мы с Нюркой на это очень способные. Нас милиция оправдает…
Круглое солнце висело над куполом Мухинского училища. Погода была красивая, но теплее от этого не становилось.
Петров думал, что крыши в Ленинграде надо бы красить в зеленое, тогда Ленинград еще больше приблизится к небу.
Петров озяб. Вспоминал он себя школьником в Свердловске в тот день, когда удрали на фронт Каюков и Лисичкин.
Тогда он слонялся по улицам, погруженный в бездонную пучину печали.
Под вечер он увидел, как через улицу, держась за шарфики, идут малыши. Щеки у них были впалые, глаза пристально-смиренные и тонкие пальцы, как лапки насекомых. Петрова что-то кольнуло больно, он понял, что это его земляки, что, останься там, он был бы таким же вот, проходящим сквозь сердце, или бы помер уже. Он проводил их, почему-то прячась за прохожих, до их детдома. А на следующий день собрал шоколад и конфеты — все, что нашлось, — получилась полная коробка из-под башмаков.
Открыла ему нянечка, наверное тоже блокадница, спросила:
— Тесе кого?
— Заведующую.
— Зачем? — Глаза у нянечки были настороженные и фанатичные.
Петров открыл коробку.
— Пойдем, — сказала нянечка потеплевшим голосом. — Только ты сразу ей скажи, где украл. Она поймет, она педагог.
Но все обошлось. Директор, старая, седая, сказала:
— Спасибо, сынок, — и поцеловала, крепко обняв.
Дома конфет не хватились; пришел танкист Соломатин — тетин капитан, как его звал Петров, принес большую коробку шоколадных конфет «Мишка на Севере» — капитан отбывал в часть, и мама с тетей пошли его провожать.
На следующий день Саша Петров понес «мишек» в детдом. Встретила его та же нянечка, одетая в ватник и шерстяной платок. Она загородила дверь. От нее пахло лекарствами.
— Где воруешь?
— Я не ворую. Это подарок. Тетин капитан…
Санитарка побледнела, лицо ее стало голубовато-прозрачным.
— Жрете, — прохрипела она. — А у капитана жена есть. Может, дети. Может, померли… — Глаза у санитарки закатились под лоб, наверное она была нездорова. — Люди гибнут. Мрут люди… — Она вырвала коробку из Сашиных рук, швырнула ее на пол и стала топтать.
Саша увидел сквозь ее бледность, сквозь морщины, что не старая она, хоть и сгорбленная. Он попятился. Побежал. Чуть не попал под трехтонку.
А через месяц пришло письмо, что тетин капитан тяжело ранен, что пишет его товарищ по госпиталю, поскольку сам он еще «не того», — и больше писем от капитана не было.
И когда попадалась тете конфета «Мишка на Севере», она задумчиво вертела ее в пальцах и клала обратно в вазу. А Петров считал себя в чем-то виноватым.
— Александр Иванович, вы не слушаете, — сказала Зина.
— Слушаю, слушаю, — встрепенулся Петров. — Знаешь, немного задумался. Я бы не сказал, что тепло. Я бы сказал — прохладно.
— Не прохладно, а холодно. Обнимите меня за плечи. Мне нужно все рассказать.
Так мы с Нюркой ходили месяц. По всем пивным. По всей округе. По всем магазинам — винным отделам. Мы устраивали такие упоительные скандалы, такой шум, такие рыдания, что вскоре вокруг Гены образовалась мертвая зона. Ему нигде не отпускали спиртного. Говорили: «Иди, Гена, гуляй. Поезжай в Павловск, в Лахту, куда твоя Зинка с этой дурындой Нюркой не добрались». Спали мы: он в одной комнате на тахте, мы с Нюркой в другой на раскладушках. Он грозил, что убьет нас, — мы запирались на ночь… Слышите, Петров, все происходит в голове, и в голове у Гены что-то свершилось. Один раз он попросил:
— Зина, пойди купи квасу.
Я купила. И с тех пор он пил квас. Я на пробу девчонок позвала. Мы кутили, а он пил квас. И даже танцевал.
