Открылась дверь. Эмма чуть не засмеялась. Ну и планировка! Вот уж воистину – пролетарии всех стран, соединяйтесь… в одной комнате! Квартирка – то, что у французов называется студия. Крохотулечная прихожая с дверкой в туалет. Арка – выход в столовую… она же кухня, она же спальня, она же гостиная. Дверь, ведущая в ванную. В углу той же студии крохотная газовая плита с вытяжной трубой, раковина, мойка и неудобный кухонный столик. Чуть поодаль широкий низкий диван, стол с компьютером, еще один стол, уставленный какими-то плоскими разноцветными коробками. Одна такая коробка стоит прямо на полу, чуть не посреди комнаты. Третий столик – маленький, с проигрывателем и стопкой дисков. Тут же несколько фотоаппаратов, от богатого оптикой «Canon» до какой-то зачуханной одноразовой «мыльницы». Мутное зеркало на стене, под ним тумба, покрытая пылью. Кроме этой пыли, да головной щетки, да еще низкой тяжелой вазы с поблекшими иммортелями на тумбе – ничего. Раздвинуты дверцы большого встроенного шкафа – видны стеллажи с книгами, полки с бутылками и стаканами и плечики с одеждой. Арман вдруг метнулся вперед и стыдливо закрыл шкаф. Дверцы сомкнулись с ужасным скрежетом, Эмму даже передернуло.
Окна, конечно, без штор – забраны только бледно-серыми жалюзи. От этого свет в комнате какой-то унылый. Вообще все здесь было унылое, бледное, тусклых, неживых тонов. И потому тем более яркими казались большие – примерно тридцать на тридцать сантиметров – фотографии на стенах. Портреты женщин… Нет, все это были портреты только одной женщины.
Очень красивое лицо. Впрочем, к чертам можно придраться, однако это выражение страсти, безмятежного счастья, полудетского восторга, безудержного веселья, которыми оно так и сияло, так и светилось, делало его воистину прекрасным.
– Теперь ты понимаешь, после какого события я решил подождать и не предоставлять Катрин доказательств нового увлечения Фанни? – задумчиво проговорил Арман, лаская взглядом фотографии.
Странно – все фотографии как бы размыты, изображение чуточку не в фокусе. Ну, понятно, некоторые сняты в движении, как вот эта, где женщина хохочет, откинувшись, а на переднем плане – голова деревянного коня. Карусельная лошадка. Все другие фотографии производили впечатление сильно увеличенных с маленьких. Такое впечатление, что лицо женщины было выхвачено из группы других лиц – она нигде не смотрела в объектив. Не знала, что ее снимают?
Не знала…
Эмма вздрогнула, услышав за спиной звон гитары. Обернулась. Арман, стоя около проигрывателя, держал в руках коробку от диска.
Длинное вступление, мучительный перебор струн, и вот обозначилась мелодия, а потом зазвучала песня:
Так боюсь, что не будет больше встречи! —
пропел Арман, слегка фальшивя, но хрипловатый голос его звучал так страстно, так самозабвенно, что у Эммы слезы выступили на глазах.
звенели гитары.
Эмма резко вздохнула, но не сделала ни единой попытки вырваться, когда Арман подошел к ней и обнял. Его губы скользнули по ее шее, его руки потянули с плеч куртку, потом забрались под свитерок. Он медленно раздевал Эмму, а музыка звучала и звучала, и Арман напевал своим приглушенным, мучительным голосом:
Сам он не стал раздеваться, только джинсы расстегнул. Пока Арман двигался, и задыхался, и стонал, и молил ее, и проклинал, Эмма лежала неподвижно, вдыхая запах табака и какого-то горьковатого парфюма, исходивший от его свитера, слушая музыку, широко раскрытыми глазами глядя на смеющееся, счастливое женское лицо на фотографиях, украшавших стену.
