Но не весенние тенета любви оплели инженера. Просто май — теплый, нежно-зеленый, сухой, — май манил, расстилал под ноги тропинки, белевшие в светлой ночи, предлагал одинокие спинки скамеек, одурманивал сиренью, соловьем, театральным восходом над рекой, которая, нефтянисто сверкая, словно струя света среди декораций, текла меж дворцами. В знобком утре дрожали мосты. Устало твердели шаги. И новые мысли застревали в сознании. Мысли врезались. Без логики вдруг возникали они, сильные правдой, которая их породила. И было чувство у Лешакова, что он, Лешаков, не надумал их — а они были всегда в нем, как неугаданные тени.
Недавняя статистика показала, что в новых кварталах, где игра отлитых в монолите бетона завлекательных вертикалей, расстеленных плоскостей и протяжных парабол завязана в слитую композицию, единую идею, материально воплощенную волею архитектора — автора, лидера, полководца проекта, — непредвзятая наша статистика вдруг обнаружила в идеально продуманном пространстве этих комплексов благополучия веселенький рост числа душевных заболеваний. От счастия, видимо, с ума посходили. Чем точнее, успешнее осуществлялся проект, тем более разрушалось рассудков. И психика остальных оставляла желать лучшего: наступало затмение. Обнаружилось наличие некой постоянной нагрузки. Выяснилось, что человеку невыносимо жить заключенным в чужую идею. Жители переставали чувствовать себя собой. Не понимая, откуда распространяется на них это поле невыносимой власти, люди заболевали. И хотя прежде не были они так уж свободны, все-таки начали задумываться о причинах бедствия, и некоторые стали догадываться.
Подобное происходило и с инженером. Не понимал он, что его гнетет и откуда мысли мучительные, но ощущал себя организованным — заключенным. Жизнь предстала ослепительно-новым кварталом бетонных бараков. Загнанный в унифицированную идею, в продуманное пространство — оно просматривалось насквозь, негде укрыться, — в светлом здании нового мира сходил он с ума.
Мы все… Все тут
Но до времени оставалось у Лешакова местечко, куда он мог спрятаться, скрыться, где мог отдышаться и оглядеться. Лешаков уходил внутрь, в себя. Вдруг — свобода оказалась норой. Все, что любил, что ценил, чем дорожил Лешаков, то ценное, что узнал он, открыл, нашел, до чего докопался, все тащил он в нору. И, странное дело, места хватало.
Знание к истине ближе, если оно существует в различных вариантах, в умах различных людей. В различности-то и кроется высшая ценность. Каждый знает свое. Это природное право. И ценно не то, что знают за вас, а только то, что вы сами знаете.
Сидя в себе, словно в норе, на сундуке с золотом добытых мыслей, Лешаков не сомневался, что его истребят мгновенно, если он обнаружит для всех свои соображения, потому что мысли его действовали разлагающе и мешали торжеству рациональной идеи, согласно которой строился на земном шаре тоскливый микрорайон для нового человека, а по теории — для человечества вообще.
Великие идеи не способны выжить, если нет противника. История учит, что только объявляя врагами несогласных людей и подавляя вольную волю, распространялись такие идеи по земле, и подобны они затмению. Все, кто не с нами… Известное дело. Унификация мысли, то же, что и промывка мозгов. Плоды ее зловещи.
Носителям унифицированного разума необходимы враги, чтобы утверждать себя и доминировать, то есть брать верх — власть. Если права нет, его обретают в борьбе. И, может быть, в натуре все просто, гадал Лешаков, куда проще, чем кажется: по природе своей эти люди не могут жить без того, чтобы не подминать остальных, — вот и нужны им идеи, чтобы морочить других.
Вянут идейки-то, рассуждал Лешаков, хиреют, если не поить их кровью. Забываются, если не насаждать повсеместно, если не вбивать с треском в головы. Тут важен напор. Чужая идея, она и есть чужая, не в любом сознании прорастет. Опять же, у каждого имеется хоть одна, хоть плохонькая, пусть никудышняя мыслишка, но своя, родная. И если не выдернуть этот конкретный сорняк, не внедрить взамен абстрактный бред вроде торжества гуманизма, то и пребудет каждый при своем. Никакой власти не выйдет. Право не сделается всеобщим (когда узурпировать его легче легкого), а останется у каждого свое, и будет крышка тем гадам, для кого отказ от привилегии знать за других равносилен погибели. Не пройдет у них номер. Но, верно, им легче рисковать, чем примириться, допустить, что жизнь не потечет вспять, не пойдет по плану, не станет податливей, не подогнется под них.
По Лешакову, лучше насильникам этим было бы сгинуть. Однако вынести приговор, решить окончательно он не хотел. Хлюпала интеллигентская жалость.
