Публики привалило порядком, полный зал. И откуда набралось в отпускное ленивое время людей. Они бранились за столиками вокруг Лешакова, напряженно спорили. Все были интеллигентны. Над бутылками пива и лимонада, и даже над винными бутылками по буфету порхало умное слово «абсурд». Один, в кожанке, моложавый, седой — лицо оладьем, — восхищался не пьесой совсем и не постановщиком, даже не исполнителями, а тем, что никак не мог уразуметь: «Этакое пропустили! Почему пропустили? Отгадка где?».
В конце антракта Лешаков не удержался и выпил еще бутылку.
Во втором акте действие стало туманнее, сырость распространялась от водохранилища клубами прямо в зал. Происходило на сцене до нестерпимости грустное. А Лешакова неумолимая физиология влекла в туалет. Он крепился, как мог, и сдался к финалу. Ему показалось, что отсутствовал он не долго, но, когда инженер вернулся, ситуация на площадке кардинально переменилась: строительные подъемные краны, подцепив крюками диваны, кушетки и кресло, подняли их высоко в кулисы, а персонажи взялись за руки, дружно маршировали к рампе и пели энергично и сильно — тон задавали скромные пареньки в комбинезонах.
— Вот где собака зарыта! Вот цена! Ясно, почему разрешили!.. — услышал из-за песни Лешаков буфетный голос среди зрителей и в полумраке угадал седого юношу. Негодуя, тот скрипел пиджаком. Но почему? Отчего ярость такая? Лешаков отказывался понимать. Тут спектакль кончился, и актеры выбежали на поклон.
Зал сорвался и зааплодировал.
— Ну и что! Пусть компромисс! Пусть, зато вона… — кричал кто-то на седоватого и, воздев руки, громко хлопал, так что могли отстегнуться и потеряться под креслами янтарные запонки. Лешаков недоумевал, при чем здесь
В сомкнутых сумерках одинокого лета, в давке поклонников, возбужденных и говорливых, Лешаков выглядывал Валечку у служебного подъезда. Молча, неуверенно всматривался в лица. Боялся обознаться. Хотел повернуть к парадному крыльцу и опять заглянуть в витрину. Но не решился отойти, а ну Валечка как раз выйдет, и они разминутся.
Дважды лица людей показались знакомыми. Наверное, он видел их сегодня на сцене. Точно сказать не мог. Лешаков плохо запоминал лица. У него была неважнецкая память на физиономии. Разговаривая, он не вглядывался в черты собеседника. Редкие портреты врезались в память: бледноглазый человек с окаянным любопытством во взгляде; обиженный Мишаня-одноклассник в шубейке, с развевающимися патлами; мужик в чистом ватнике, небрежно выбритый и мрачный, насмешливо вопрошал: «А за нас, за русских?» — губ его горький рисунок запомнил Лешаков; Вероника, всегда виноватая и всегда обвиняющая, с гневным румянцем и возмущенным взором — в гневе она была роскошна. Размытые лица случайных встреч не застревали в памяти инженера. И Валечка, только что виденный на театре, уже расплывался, смешивался с кем-то таким же не выпуклым. Вполне могло получиться, что Лешаков прозевал бы и не встретил его, если бы Валечка сам не увидел Лешакова, отошедшего в сторонку от толчеи перед дверью, не замахал бы руками и сверточком в руках, не закричал подпрыгивая:
— Лешаков! Лешаков!
Они обнялись. Было в том более игры, чем чувства. А у артистов и вовсе целоваться в привычке, по поводу и без повода и, конечно, при встрече.
Они встретились и сразу побежали по сумрачной улице к перекрестку, тоже затемненному — в белые ночи по причине экономии электроэнергии не горят фонари. Их гнало вечернее томление крови. Не сговариваясь, они повернули по проспекту налево, к реке. Небо светилось над дальним плесом. Туда направлялись многие люди. Тротуары текли и впадали в просторную площадь под молчаливыми стенами царского дворца, площадь была полна — слышался людской плеск: крики, песни, молодой смех. Транзисторы и гитары перебивали друг друга и не мешали друг друг у. Валечка-актер и инженер Лешаков, оба моложавые и стройные, нарядные и целеустремленные, — картинка-иллюстрация к обещанной жизни, — пробиваясь сквозь гуляющую толпу, стремительно приближались к неназванной, но понятной цели.
— Надо бы выпить, — оглянулся актер. Лешаков кивнул.
Возбужденные, с пересохшими ртами, они выбежали на набережную с надеждой утолить жажду и дружно зашагали к сходням: степенно покачивался у гранитного края белоснежный речной ресторан-поплавок, ярко светил розовыми пятнами окон над гладкой водой. Там мелькали тени, звенело стекло, доносились развеселая музыка и женские голоса. Но у трапа, на у ходивших из-под ног ступенях, их встретил неумолимый швейцар, молча указал табличку «Мест нет». На увещевания Валечки он даже не удосужился покачать головой.
— Позовите метрдотеля! — безнадежно закончил актер, словно выдохнул воздух, словно энергия, растраченная в стремительной ходьбе, иссякла у цели. Цель была под носом, но не осталось силы ею овладеть.
