Лешаков ликовал. Он вкалывал не покладая рук. Иногда уточнения вынуждали его переделывать, улучшать конструкцию. Он корпел ночами и не испытывал усталости. Про себя он, разумеется, знал, что умаялся, устал на редкость, потому что не мог уже ничем отвлечься. Ему не удавалось расслабиться, а без этого какой отдых. Книгу открыть было скучно. На спектакле, куда затащил его неугомонный Валечка, Лешаков невзначай задремал, чем был очень доволен, хотя и не услышал те несколько фраз, которые наконец позволили другу сказать со сцены. После театра он что-то неловко плел, краснел, заикался, чем вызвал неожиданную симпатию Лили.
— Интересный приятель у тебя, почему ты нас раньше не познакомил? — упрекнула она Валечку с такой энергичной искренностью, что пьяненький товарищ с овощебазы ехидно хихикнул.
Но, когда Лешаков тоже выпил, и, с непривычки, после первой рюмки захорошел, заговорил о баллистике, о начальном ускорении и неожиданно связал технические вопросы с коэффициентом выносимости, то есть кто, сколько и чего способен вынести с родного завода, да о том, что на толкучке неизвестно на что набредешь, а заказы делать нельзя, за шпиона примут, — Лиля погрустнела.
— Симпатичный, а задвинулся… — констатировала она. — Ведь я его где-то встречала, — и с нежностью взъерошила Валечкины волосы. — Хорошо, что ты у меня такой спокойный. Вторым быть — надежней.
Вероника, восстанавливая семейное равновесие, отбывала супружескую повинность на даче, в Вырице. Лешаков ее почти не видел. Однажды она забежала на пять минут, чтобы проститься, задержалась на полтора часа. Оглядела длинный стол, заваленный всякой всячиной, но из страха перед длинными разъяснениями ничего не спросила. Лешаков не желал объясняться — он вздохнул свободно. Он даже проводил Веронику до трамвая. В первых числах августа она укатила в Коктебель загорать и глазеть на известных писателей, художников и актеров из южных домов творчества, на популярных в тот год диссидентов, — летом они обосновались в Крыму. Писем не слала. Она выходила Лешакова и бросила до осени, предоставила самому себе. Инженер был премного благодарен. Времени даром он не терял.
Валечка заглядывал редко. Техника не интересовала его.
— Мастеришь? — из вежливости спросил он однажды, но, не получив вразумительного ответа («Штуку одну, — объяснил инженер, — летающую»), переключился на излюбленную тему:
— Подходит это ко мне Лиля в антракте и говорит…
Лиля часто говорила довольно разные, порой взаимоисключающие вещи, ее было немыслимо прогнозировать. Валечка все принимал всерьез, любое слово или замечание кидало его то в жар, то в холод. Лешаков не завидовал ему. Но он видел, друг счастлив. И Лилю не осуждал.
Бывший номенклатурный работник проявлял постоянство и замечательную преданность, — редкое свойство. Он всплывал регулярно, но не часто, каждый раз словно бы отзываясь нутром, когда у Лешакова в нем возникала потребность. На лешаковскую возню марксист поглядывал мрачно, по-видимому, о затее догадывался. Однажды на забытом в машинке листе прочитал повторенные многократно слова «…НИКОМУ, НИКОГДА…» Задумался. После чаепития на уголке стола отодвинул чашку и, ни с того ни с сего, выдавил сквозь зубы презрительное:
— Идеализм.
Лешаков промолчал. Он понял, что если и не порвалась пока меж ними связь, то порвется. И ничего не поделаешь, — берега разлившейся реки не соединить.
Верно, было бы им лучше поспорить, даже рассориться, по-русски разругаться. А потом опомниться, расцеловать друг друга и разом забыть раздор. Однако Лешаков не дал своим чувствам поблажки. А Фомин лишь насупился.
Рабочий овощебазы притулился на стуле. Последние недели он перестал регулярно бриться, но и бороду не отпускал. Много пил. Потерял в подворотне портфель с книгами. От прежней сановности не осталось следа, и появилась расхлябанная пролетарская походка. Но чем пристальнее вглядывался Лешаков, тем острее прорисовывались под маской испитой отечности прежние черты, морщинки беззащитной усмешечки, и он больнее ощущал в себе рану расставания, которому пока и имени-то не было. Друг сидел близко, казалось, чего проще: положи свою ладонь на загрубелую руку. Но так только казалось. Сидели они рядом, а были далеки один от другого, так далеки, что скоро уже ни дотянуться, ни докричаться не станет возможности. И уходили все дальше и дальше, в ту самую даль, о которой никто ничего определенного не знает, кроме того, что оттуда не возвращаются.
В первой декаде августа соседей по квартире сильно беспокоил неприятный запах жженой резины и горелой фотопленки. Он доносился из комнаты инженера. Пальцы Лешакова покрылись бурыми пятнами, какие оставляет концентрированная марганцовка.
