Лешаков тревожно осмотрелся, словно бы кто-то мог застать его за… Поглядел на кротких голубей, посидел на подоконнике, подождал, пока уймется волнение, и решил, что осторожность рефлекторная, она происходит из-за ответственности предстоящего дела, а вовсе не из боязни, не из страха. Да и поздно было бояться. Опасно. Начнешь дрожать, дергаться, озираться — как раз и привлечешь внимание, дело на корню загубишь.
Рассуждая так, балансируя, он добрался до секретера. Повернул ключ. Достал распечатанную пачку писчей бумаги, сочный черный фломастер, уведенный с работы, и, контролируя равновесие, правильно дыша, неторопливо направился к постели.
Недолгое время Лешаков лежал без движения. Окончательно успокоил дыхание. Собрался. Бумага была бела и беззащитна. Он занес карандаш, набрал воздуха в легкие, как бы собираясь глубоко нырнуть.
Лешаков написал:
«ЧЕЛОВЕК! НЕ ВЕРЬТЕ НИ ВО ЧТО, НИКОМУ, НИКОГДА, НИГДЕ, НИ ЗА ЧТО, НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ!»
Информация была сухая, как спички.
Он перевернул страницу и повторил надпись. Твердо, разборчиво, внятно, крупными чертежными буквами. И снова перевернул. В тот день инженер исписал сто двадцать четыре листа.
Бумага кончилась. Вечером Вероника не зашла. В двенадцатом часу, после спектакля, заглянул актер, пробыл недолго, нетерпеливо поерзал на стуле и скоро слинял.
Прощаясь, Лешаков деликатно, невзначай попросил его купить бумагу, толстую пачку в пятьсот листов, а лучше две или три пачки. Если не трудно, если просьба не в тягость, если… И занести поскорей.
Валечка не удивился, мысли его были плотно забиты другим. Пообещал. Радостно попрощался. Забудет, решил Лешаков и собрался завтра, к концу рабочего дня, позвонить Веронике, чтобы по пути заскочила в магазин канцелярских товаров. Но в обед запыхавшийся Валечка притащил три пачки по тысяче листов. Бумага тонкая, как раз то, что нужно. Валечка посидел полчаса и помчался в театр. У него было окно между репетициями.
— Я и не сомневался, — сказал он, — рано или поздно ты бы начал писать. Тебе есть что сказать, — он потрепал Лешакова по плечу. — Дерзай! — и выбежал.
Радостная, просто объяснимая легкость переполняла актера. И он передвигался бегом.
Лешаков отдохнул от Валечки. Вскрыл первую пачку. Остальное засунул глубже под кровать.
«ЧЕЛОВЕК! НЕ ВЕРЬТЕ…» — написал он на первом листе и на ста семидесяти следующих листах, заботливо вычерчивая полюбившуюся формулу. Утомленный труженик аккуратно убрал работу в изголовье и раскинулся на подушках. Но прежнее удовлетворение не приходило. Невнятная тревога и сомнения добрались до него.
Инженер лежал с закрытыми глазами. Но не дремал. Старался представить, как он, инженер Лешаков, уже оправился от болезни, опять уверенный и бодрый, скользит легкой походкой, мелькает в толчее на галерее «Гостиного двора» вдоль Перинной линии, выходит к Невскому и на углу Невского проспекта и Садовой останавливается у балюстрады, кладет на широкие гипсовые перила пухлую пачку бумаги.
Дальше: перед входом в универмаг, внизу, турбулентный людоворот тасует, непрерывно передвигает пешеходов, выкачивая их из метро и загоняя в бетонную нору подземного перехода. Одновременно рядом торгуют мороженым и пирожками. Над тоннелем площадка, там сидят на теплом от солнца граните, стайками переходят с места на место, смеются, щебечут пестрые, как птички, подростки: мальчики и девочки — дети Невского. Лешаков распечатывает пакет…
До сих пор легко было представить. Но дальше? Предусмотрительный Лешаков был не в состоянии просчитать препятствия. Сложности сыпались комом. Каждая требовала отдельного решения. Разработать их в подробностях не представлялось возможным. Тем более, все предвидеть.
Сразу бросить пачку вниз Лешаков не смел. Пачка должна получиться увесистая, и непременно упадет кому-нибудь на голову. Каково это, инженер знал из опыта. Значит, воззвания придется разбрасывать небольшими частями. Легкие листовки далеко не кинешь, не полетят. Акция получалась локальная. Ограничивали убогие технические возможности. Да и сколько раз успеет он швырнуть бумаги в толпу. Два, может быть, три раза. А вдруг какой-нибудь доброхот, бдительный товарищ или просто осторожный гражданин схватит за руку, повиснет на плечах, завопит призывно. Не то еще хуже — выхватит пакет с листками. Пиши пропало.
Лешаков так распалился, едва не заплакал с досады, хотя и считал, что если хотя бы один человек или три человека подберут обращение, прочтут и спрячут листки, задумаются, а потом покажут другим, передадут дальше, — можно миссию считать законченной, предназначение выполненным.
Техническая сторона удручала добросовестного инженера. Коэффициент полезного действия выходил ничтожный — близок к нулю. Успеха не гарантировал. Два, три человека могли подобрать, а не прочесть. Или прочесть, но не задуматься. Шалила вероятность. И первоначальный план не мог быть признан удовлетворительным. Схему предстояло переработать, изменить принципиально, технически вооружиться. На то он и был инженер.
