Степи вокруг Горькой Воды истекали зноем. Гаша изнывала от духоты в препараторской, моя, монтируя, стерилизуя и снова перемывая лабораторную посуду. Больница была переполнена тяжелыми ранеными. За рекой Миус, на подступах к Ростову-на-Дону шли непрерывные бои – вермахт рвался к предгорьям Кавказа. Медицинский персонал и венгры, и немцы дневали и ночевали в больничных палатах и в операционной. По больничному двору сновали медсестры-венгерки в белых колпаках. Их халаты и белые нарукавники пестрели яркими пятнами крови. Работы было слишком много, Гаша выбивалась из сил. Часто уже за полночь, покидая препараторскую, она видела свет в окне реакторной и знакомый силуэт Отто. В конце июня Отто передал Гаше через Фекета, что та может призвать на помощь Александру Фоминичну.
Теперь мать и дочь возились вдвоем в препараторской и автоклавной. Александра Фоминична старалась, как могла, но унылая работа судомойки и невыносимая жара делали ее вялой, она часто отвлекалась, словно грезя наяву, роняла руки на колени, прикрытые клеенчатым фартуком. И в тот день она тихо сидела в углу, за столом, едва слышно шелестя бумагой, оборачивала посуду для стерилизации. Гаша возилась у мойки с дезинфицирующим средством. Обе они много дней не покидали лаборатории. Гаша видела Отто лишь через окно всегда куда-то спешащим и озабоченным. Она уж никак не ожидала увидеть его в своих душных, провонявших карболкой апартаментах. Отто подошел внезапно, будто подкрался, крепко обнял сзади, не стесняясь присутствия Александры Фоминичны, спросил просто, как во времена их зимних свиданий:
– Не скучала обо мне, моя ягодка? – он заговорил на немецком языке. Значит, помнил об Александре Фоминичне, значит, не хотел, чтобы та поняла.
Гаша не шевелилась, раздумывая над ответом. Ерш для мытья колб со стуком ударился о чугунное днище мойки. Она закрутила кран. Вода перестала шуметь, и она услышала его дыхание и тишину на больничном дворе. О матери, затихшей в своем углу, она и думать забыла.
– Скучала, – Гаша наконец нашлась с ответом.
– Не лги мне! – ласково попросил он. – Ты по-прежнему нужна мне, очень нужна. Просто я света белого не вижу за работой. И ничего, ну ровным счетом ничего не удается!
По двору пропылила полуторка. В ее крашенном в зеленый цвет кузове раскачивалась высокая стопка новых сосновых ящиков. Дежурный эсэсман распахнул ворота.
– Видишь? Мои больные умирают, а под Ростовом идут бои. Тяжелые для русских. Зибель обещал мне новых… новый материал для испытаний. Придется ехать в Ростов…
Отто умолк, словно ожидая от нее каких-то слов, и она решилась:
– Новым материалом будут пленные? – Гаша знала – Александра Фоминична могла понимать только отдельные слова. Дочь всеми силами надеялась, что общий смысл их разговора останется за пределами понимания ее матери.
– Я безгранично доверяю тебе и всей твоей семье, – словно угадав ее мысли, проговорил Отто. – И прошу поехать со мной в Ростов. Мне понадобится надежный человек, владеющий местным наречием…
– Местным наречием… – повторила Александра Фоминична по-русски и закрыла лицо руками. – О, Боже!
– Что с твоей мамой? – Отто улыбнулся и наконец выпустил Гашу из объятий.
– Das ist richtig, es nicht wert! Sie war schon heiß… Ihr Berry…[53] – Гаша узнала резкую, отрывистую речь Авроры и обернулась.
Та стояла в дверях препараторской. На ней было открытое, белое в незабудках платье. Яркие каштановые волосы за зиму отросли и ниспадали на грудь пышными локонами. Туфельки на высоких тонких каблуках делали ее длинные ноги еще стройнее, в руках она держала неразлучную «Лейку». Но Гаша не видела ничего, не слышала гневных слов невесты Отто, произносимых ею на венгерском языке. Она смотрела на грудь Авроры. Там, над отделанным изящным, голубым кружевом вырезом платья, в обрамлении рубинов и аметистов, темнел древний лик Богоматери – их фамильная драгоценность… Гаше не пришлось делать над собой усилие. Божественная покровительница их семьи помогла ей, лишив на время дара речи.
Гаша плохо запомнила последовавший за появлением Авроры скандал. Невеста Отто что-то отрывисто кричала, топала ногами так, словно желала пронзить насквозь дощатый пол острыми каблуками. Отто поначалу смеялся, потом принялся ласково уговаривать ее, старался заключить в объятия, как-то вытеснить из препараторской. Но она размахивала волосами, словно дикая кобылица гривой, хищно скалила жемчужные зубы и кричала. Сильно кричала, долго. Дело кончилось звонкой пощечиной. Каштановая грива Авроры взметнулась в последний раз, на смуглой щеке расцвело багровое пятно. Отто наконец удалось заключить невесту в объятия. Гаша слышала, как он называет ее по-венгерски «сочной», «своей», «ягодкой».
Вечером на двор Петрованов явился кривоногий мадьяр Фекет. Ординарец доктора Куна принес написанную рукой Отто подробную инструкцию на немецком языке. Гаше предписывалось завести картотеку по установленной форме и готовиться к командировке.
– Значит, Ростов-на-Дону пал… – тихо проговорил дед Серафим. Старая Иулиания тихо перекрестилась за печью.
