Он внимательно смотрел на женщину. В темном, сатиновом, перепачканном сажей и рыжей кирпичной пылью платке, в кофте с длинным рукавом и добротной красной юбке, ростом едва ли не выше самого Кости, она показалась ему удивительно красивой. Наверное, она исхудала и смертельно устала. Простая и грязная одежда висела на ней мешком. Костя приметил ее еще вчера. У нее нашлись и ложка, и оловянная миска, которую старшина щедро наполнил нехитрой солдатской едой. Костя украдкой смотрел, как жадно она ела. В роте солдатня вела всякие лишние разговоры об этой женщине. Будто под здешними руинами сгинула вся ее семья: и дети, и старики – свекор со свекровью. Будто муж пропал в окружении под Киевом, а сама-то она коренная ростовчанка, казачка. Из всего оголодавшего солдатского стада к ней решился приставать не Петька Воропаев, как можно было бы предположить, учитывая его наглость и неуемный интерес к женскому полу. Подкатиться наладился старшина Лаптев. Костя не понаслышке, а собственными глазами видел, как она тюкнула Никодима Ильича острым осколком кирпича в лоб. Сильно тюкнула, до крови. Вовка Спиридонов почтительно сдерживал распиравший его хохот, перевязывая рассеченный лоб командира индивидуальным перевязочным пакетом. Тогда Костя узнал и имя женщины: Катерина Евграфовна. Так она велела себя называть личному составу второй роты.
Не обращая внимания на Костю, Катерина принялась грузить на тачку битый кирпич. Мелкий щебень она собирала лопатой, большие куски брала руками. Брезентовые рукавицы скрывали ее ладони, но Костя уже знал, как красивы ее руки. С обломанными почерневшими ногтями, с потускневшим ободком обручального кольца на безымянном пальце правой руки. Он видел их, когда она ела. Он видел их, когда она поправляла платок на темных, с небольшой проседью волосах.
– Что смотришь, малой? – ее голос звучал глухо, она трудно дышала. Пот катился по ее загорелому, скуластому лицу. Щебень шелестел под ее лопатой. В отдалении, за руинами монотонно гудела артиллерийская канонада.
– Да нет, – смутился Костя. – Я и не смотрю…
– Смотришь. И не впервой, – она распрямилась. – Можешь звать меня Катей. Вечером приходи к нам в землянку. Деда не бойся. Он глухой и ухондакивается на работах за день так, что ввечеру едва жив. Слышишь ли, как фронт гудит?
Она отложила в сторону лопату и подняла с земли кирку.
– Сегодня пятнадцатое июня. Земля просохла и отвердела. Скоро немец попрет. Может, завтра, может, через неделю. Но мы-то пока живы, верно?
Костя кивнул.
– А раз так, приходи.
Она перевела дух, глянула в сторону дедка, сгружавшего в ров обгорелый труп.
– Давай, тащи! – скомандовала Катерина. – Будем считать, что этот не немец, казак. До вечера.
Она больше так и не посмотрела в его сторону, но Костя уж решил, что обязательно пойдет.
В землянке пахло чадящим фитилем и солдатской кашей. Костя принес с собой флягу водки, пару банок рыбных консервов в томатном соусе – деликатес, и полный котелок мелкой картошки, сваренной в мундире. Был у него и хлеб, еще теплый и почти белый. Целая буханка. Выставив снедь на шатком дощатом столе, Костя сказал коротко:
– Я есть не хочу. Только выпью.
Хозяйка сидела на узкой лежанке, застеленной поверх толстого, пружинного матраса на удивление чистым хлопчатным бельем. Откуда-то слева, из густого мрака слышался переливчатый храп дедка. Хозяйка прикрутила фитиль, и огонек керосиновой лампы загорелся ярче. Теперь Костя видел ее глаза, светло-серые, прозрачные, ее брови, похожие на птичьи крыла, ее плотно сомкнутые губы и круглый, детский подбородок.
– Выпей и поешь, – отозвалась она и, помолчав, добавила: – Ты хороший мальчик, ты должен жить.
– Почему я? – спросил Костя.
– Я осталась одна, – просто ответила она. – И если мне суждено жить дальше, то только не одной, не одной…
Минутная робость покинула Костю. Он бросил опустевший вещмешок в сторону, винтовку прислонил к краю лежанки, снял ремень, стянул ботинки, размотал обмотки.
Она пахла совсем не так, как Аня, и тело оказалось совсем иным на ощупь, не таким нежным и податливым, а упругим и очень, очень сильным. Эта женщина не только ростом могла сравниться с ним, но и силой. Едва утолив его первый, необузданный голод и дав ему немного поспать, она поцелуями вызвала его из тенет усталой дремы и больше уж не давала уснуть до света. И поцелуи ее, и объятия оказались так же тяжелы, как ее взгляд. Ее тягучая, вязкая, наполненная неизжитой болью страсть пленила Костю, и ему стало казаться, что он навек полонен этой сильной женщиной. Будто и дом его, и весь его мир отныне – эта пропахшая керосиновым чадом землянка. Однако едва лишь забрезжил рассвет, Катерина разомкнула объятия.
– Теперь ты прогоняешь меня? – усмехнулся Костя.
– Война пришла за тобой, слышишь?
Она поднялась с кровати. Костя, будто зачарованный, смотрел на ее спину, разделенную на две равные части ложбинкой позвоночника, на темные волны ее волос, исчерченные тут и там яркими мазками седины. Над их головами, над поверхностью истерзанной земли носились огненные смерчи.
– Артподготовка? – тихо пробормотал Костя.
