16. Низшие потребности носят куда более локализованный, осязаемый и ограниченный характер, чем высшие потребности. Голод и жажда имеют гораздо более явные физические проявления, чем любовь, которая в свою очередь более выражена, чем уважение. Кроме того, положительные раздражители низших потребностей куда более осязаемы и обозримы по сравнению с теми, которые ведут к удовлетворению высших потребностей. К тому же они носят более ограниченный характер в том смысле, что для удовлетворения такой потребности требуется меньшее количество положительных раздражителей. Можно съесть ограниченное количество пищи, в то время как любовь, уважение, удовлетворение когнитивных стремлений практически не предполагают пресыщения.
Выводы, сделанные на основании иерархии потребностей
Признание высших потребностей подобными инстинктам и имеющими биологический характер в той же мере, как и потребность в пище, позволяет сделать множество умозаключений; некоторые из них приведены ниже.
1. Возможно, наиболее важным является осознание того, что противоречие когнитивного и конативного носит надуманный характер и подлежит разрешению. Потребности в знании, понимании, в жизненной философии, в теоретическом представлении о связях с внешним миром, в системе ценностей сами по себе представляют конативную или импульсивную сторону нашей примитивной животной натуры (мы — животные особого рода). Поскольку нам известно, что наши потребности действуют не вслепую, что они видоизменяются культурой, реальностью, возможностью, следовательно, познание играет существенную роль в их развитии. Джон Дьюи заявил, что само существование и определенность потребности зависит от познания реальности, возможности или невозможности ее удовлетворения.
2. У нас появляется возможность увидеть в новом свете множество старых философских проблем. Некоторые из них, возможно, покажутся надуманными, поскольку они появились в результате неправильного представления о мотивационной жизни человека. Круг таких проблем включает, к примеру, четкое разграничение между эгоизмом и его отсутствием. Если наши подобные инстинктам стремления, скажем, к любви, достигают цели, мы можем получать большее «эгоистическое» удовольствие от наблюдения за тем, как наши дети едят что — нибудь вкусненькое, чем если бы мы ели сами. Так как же нам отделить «эгоистическое» от «бескорыстного» и в чем различие между ними? Являются ли те люди, которые рискуют жизнью во имя истины, менее эгоистичными, чем те, которые рискуют жизнью во имя пищи, если потребность в истине носит столь же животный характер, как и потребность в пище? Очевидно, что переработке подлежит и гедонистическая теория, если животное наслаждение, эгоистическое наслаждение, личное наслаждение могут в равной мере быть производными удовлетворения потребностей в пище, сексе, истине, красоте, любви или уважении. Это означает, что гедонизм высших потребностей может сохраняться, в то время как гедонизм низших потребностей уходит. Романтически — классическая оппозиция, противопоставление Диониса Аполлону, безусловно, может быть переосмыслена. По крайней мере, в некоторых формах она опиралась на все ту же неоправданную дихотомию низших потребностей как животных потребностей и высших потребностей как не являющихся животными или противостоящих животным. Вместе с тем требуется основательный пересмотр концепций рационального и иррационального, противопоставления рационального и импульсивного и общего представления о разумной жизни как оппозиции инстинктивной жизни.
3. Философ, который занимается теорией морали, может многому научиться, занимаясь исследованием мотивационной жизни. Если наши благороднейшие порывы рассматриваются не как мартингалы[16] на лошадях, но как сами лошади, и если наши животные потребности имеют ту же природу, что и наши высшие потребности, как может сохраняться столь острая их дихотомия? Как можем мы продолжать считать, что источники их происхождения различны? Кроме того, если мы ясно и во всей полноте сознаем, что эти благородные и добрые порывы возникают и приобретают первоочередное значение в результате предварительного удовлетворения более насущных животных потребностей, нам следует говорить не только о самоконтроле, сдерживании, дисциплине и т. д., но чаще вспоминать о спонтанности, удовлетворении и самоопределении. Похоже, что не существует такого острого, как нам казалось, противоречия между суровым велением долга и радостным призывом к наслаждению. При существовании на высшем уровне (Бытие), долг — наслаждение, работа любима и не существует различия между отдыхом и трудом.
