– Господи! – брови Иеремии взлетели вверх. – Да что же это такое! Ты, что, Габри, издеваешься, что ли, над нами? Разве кто-нибудь здесь говорил, что они плохие? Да кто я такой, чтобы кого-то осуждать или оправдывать? Ни Боже ж мой! Я сказал только, что они с большим удовольствием повесят тебя и таких, как ты, за яйца, как только им покажется, что для этого есть подходящая причина. Можешь, конечно, считать тогда, что тебя повесили хорошие люди, если тебе от этого будет легче.
Мозес между тем слегка дотронулся до колена сидевшего рядом Амоса.
– А? – сказал тот.
– Ты про эту каплю говорил? – вполголоса спросил Мозес, показывая глазами на открытую коробку, откуда торчали горлышки бутылок.
– А про какую? – Амос сделал большие глаза.
– До сих пор я представлял себе каплю немного иначе.
– А разве нет? – спросил Амос, продолжая смотреть на Мозеса большими и невинными глазами.
– Что – «нет»? – Мозес несильно стукнул Амоса пальцами под ребро.
– Ты про что?
– А ты как думаешь, идиот? – начал злиться Мозес.
– Ты говоришь про какую-то каплю, – сказал Амос. – Если ты про это, – он кивнул на коробку, – то я думаю, что тут не о чем беспокоиться. Подумаешь, какие-то четыре бутылки. В конце концов, у нас еще впереди целый вечер. И знаешь, что я тебе скажу, Мозес? По сравнению с тем, что выпивал мой дядя, это просто ничто. Ноль. Смешно даже вспоминать. Хочешь, я тебе расскажу, как однажды он перепил врацлавского раввина?
– Нет. Не хочу. Но мы посмотрим на этот ноль ближе к вечеру.
– Ты бы лучше выпил, – примирительно сказал Амос и подвинул к Мозесу пластмассовый стаканчик с золотой жидкостью. – Это же нектар.
– И весьма качественный, – подтвердил Иезекииль.
Исайя улыбнулся.
Мозес слегка пригубил виски и поставил стакан на стол.
– И все-таки я не понимаю, – упрямо продолжал Габриэль, которому, похоже, пришла охота, во что бы то ни стало, довести свою точку зрения до присутствующих. – Нельзя не видеть, как в мире все постепенно меняется к лучшему.
– Можно, – ответил Иезекииль.
– Конечно, нет, – сказал Габриэль. – Спроси кого хочешь.
– Пока вы снова не начали спорить, я могу привести вам один хороший пример, – Осия, наконец, оторвался от шахматной доски. – Только для вас. Или, может, вы предпочитаете набить друг другу морду?
– Давай, приводи, – кивнул Амос.
– Прочитал в каком-то журнале сто лет назад. Это было при нацистах. Представьте себе большой немецкий город с населением не меньше миллиона жителей, это ведь много, да?
– Прилично, – сказал Иезекииль.
– Так вот на весь этот город приходилось всего одно отделение гестапо, ни больше ни меньше. Можете себе представить?
– Ну и что? – не понял Габриэль.
– В том-то и дело. Знаете, сколько человек в нем работало?
– Триста, – выпалил Амос.
– Двадцать пять, – сказал Осия, вызвав на лицах сидящих некоторое недоумение.
– Не может быть, – сказал Исайя и улыбнулся. – На миллион человек? Ты шутишь.
– Да, – ответил Осия. – На миллион человек. Американцы захватили после войны все их архивы.
– Двадцать пять человек, – сказал Мозес. – Как же они справлялись?
Осия ответил:
– А почему бы им было не справляться, если им помогал весь город?.. Весь город писал друг на друга доносы. Почти каждый считал своим долгом поделиться с гестапо теми или иными соображениями о своих соседях, коллегах, родственниках или друзьях. Офицерам гестапо оставалось только отделять явные плевелы от зерен и принимать меры.
– Ну, я же говорил, – сказал Иеремия. – Любое общество готово к насилию. Дай им только волю.
– Но все-таки это было при нацистах, – сказал Габриэль.
– Какая разница, – отмахнулся Иеремия.
– Что значит, какая разница, – удивился Габри. – Ты что, действительно не видишь разницу?
– Вот оно, значит, что, – сказал Мозес, радуясь такому повороту. – Теперь понятно. Неужели всего двадцать пять человек?
Всего двадцать пять человек, Мозес.
