– Конечно, вы заплатите, – молодой человек немного оживился. – Нельзя же вот так безнаказанно давить прохожих. – Он сказал еще что-то про распоясавшихся лихачей, от которых нет спасения даже на тротуаре, и без особого успеха попытался вытереть мокрым рукавом лицо. Порывшись в кармане, Пинхас протянул ему платок.
– Возьмите. Возьмите, возьмите, он чистый. Я его еще не разворачивал.
Дождь на какое-то мгновенье стих, потом налетевший порыв ветра ударил где-то сорванной ставней, и дождь хлынул с новой силой.
– Черт знает что, – молодой человек вытер одной рукой лицо, а другой продолжал прижимать к себе забрызганную грязью папку. – Ты возвращаешься домой, после работы, голодный, и вдруг на тебя наезжает неизвестно кто. Просто черт знает что.
– Ну, почему же неизвестно? – спросил Пинхас. – Совсем даже не неизвестно. Меня зовут Пинхас. Пинхас Киржнер. Я развожу почту.
– Так вы еврей, – сказал молодой человек так, как будто ему все стало ясно. – Ну, конечно, – добавил он с горечью. – Кому еще пришло бы в голову сбивать на тротуаре прохожих?
– В такую погоду вас мог сбить кто угодно, – гордясь собственной кротостью, возразил Пинхас.
– Не думаю, – юноша спрятал платок в карман. – А если бы пострадали мои чертежи? Вы хоть знаете, сколько они стоят? Да вас бы потом затаскали по судам.
– Ах, Боже мой, – застонал Пинхас, у которого упоминание о суде вызвало почти неодолимое желание бросить все и бежать сломя голову прочь. Затем не без некоторой внутренней борьбы он поднял свой зонт и протянул его молодому человеку. – Вот. Возьмите, – сказал он, чувствуя, какую жертву ему приходится принести из-за собственной неосторожности. – Он почти новый и очень удобный… Да берите же. Берите. Он вам понравится. Видите, какая тут удобная ручка?
Молодой человек недоверчиво посмотрел на Пинхаса и взял зонт свободной рукой. Потом он попытался раскрыть его. Вторая рука его была занята папкой.
– Дайте-ка, я вам помогу, – заторопился Пинхас. – Да, дайте же, дайте, господин… Господин…
– Гитлер, – сказал юноша, отдавая папку и краснея так, что это было видно даже в тускло освещенной подворотне. – Адольф Гитлер, художник.
На вид ему можно было дать не больше двадцати лет.
– Ну, вот что, господин Гитлер, – решительно произнес Пинхас, вытирая папку рукавом. – Что же теперь делать? Сейчас мы зайдем ко мне, и я обещаю вам, что мы все уладим.
– Вы могли хотя бы погудеть в свой клаксон, – сказал Гитлер, открывая и закрывая зонт. – Тогда бы ничего не случилось.
– Конечно, – кивнул Пинхас. – Вы мне не поверите, но я уже собирался.
Разумеется, все могло быть хуже, гораздо хуже. Лицо разгневанного управляющего еще маячило где-то рядом. Однажды Пинхас слышал, как тот распекал какого-то, подвернувшегося ему под руку, бедолагу. Сравниться с этим могла бы, пожалуй, только та пытка, которую, время от времени, устраивала ему Перл. Вспомнив о Перл, Пинхас покачал головой и погрустнел.
– Господи, Боже мой, – шептал он едва слышно, толкая перед собой велосипед. – Ну, что бы мне было не выйти двумя минутами позже?
Разумеется, Перл возникла немедленно, стоило только им появиться на пороге квартиры. Окинув взглядом мокрого молодого человека, она вопросительно посмотрела на Пинхаса. В глазах ее можно было прочитать все, кроме радости по поводу того, что видели сейчас ее глаза.
– Вот, – сказал Пинхас, ставя велосипед к стене и утешая себя тем, что, в конце концов, лучше пережить семейную ссору, чем вынести гнев управляющего. – Вот, – повторил он, показывая на стоявшего рядом с ним молодого человека и пытаясь найти подходящие к случаю слова. – Дело в том, дорогая, что произошла ужасная вещь. Ты только не волнуйся.
Глаза Перл, и без того большие, открылись еще шире. Из их глубины несло ледяным холодом.
– Говори, – сказала она голосом, от которого, пожалуй, мог отняться язык и не у такого героя, как Пинхас.
– Ничего такого, – он попытался улыбнуться. – Я хотел сказать, ничего страшного. Я просто сбил этого симпатичного молодого человека. Наехал на него. Слава Богу, все обошлось. Видишь? С ним все в порядке.
Последовавшее затем молчание, казалось, могло обратить в паническое бегство даже мертвого. Во взгляде Перл бушевала зима.
– Ты изверг, – сказала она, наконец. – Мало того, что ты погубил мою жизнь и жизнь наших детей, и жизнь моих родителей, так теперь еще ты ездишь по улицам и давишь людей. Я так и знала, что когда-нибудь этим все кончится. Лучше бы ты наехал в детстве на самого себя… Господи, Боже мой! – застонала она почти так, как совсем недавно стонал сам Пинхас. – Господи, Боже мой! Да что же ты держишь его на пороге? Хочешь, чтобы он теперь умер от воспаления легких?.. Проходите, проходите, господин…
– Гитлер, – сказал молодой человек, опять залившись краской. – Адольф Гитлер. Здравствуйте.
– Да, закрой же дверь, – страдальчески прошептала Перл. – Или ты не знаешь, какие у нас соседи?
– Он художник, – Пинхас надеялся, что гроза прошла мимо.
