А потом был день, похожий на закрытые ворота, в которые вдруг постучалось будущее, оповещая о том, что оно уже близко и требуя, чтобы ему открыли.
Кажется, была среда, и он сидел над какими-то ежеквартальными отчетами, когда зазвонил телефон. Он хорошо помнил, что решил сначала не подходить. Мало ли кому придет в голову набрать его номер для того, чтобы обсудить какую-нибудь ерунду, вроде вчерашнего скандала в Кнессете или скандального отказа «Ювентуса» сыграть товарищеский матч с «Цви», хотя все детали встречи, во всяком случае – со стороны «Цви», были давно и детально обговорены.
Но телефон все звонил и звонил, как будто звонивший ни минуты не сомневался, что Давид дома.
Потом он взял трубку и услышал ее голос, сказавший:
– Ну, наконец-то.
Был уже вечер и, кажется, он сразу почувствовал, что творится что-то неладное. Какая-то тревога, от которой у него слегка заныло в груди, тем более, когда она попросила его срочно приехать, да еще таким голосом, словно от этого зависела, по крайней мере, ее жизнь. Впрочем, вполне возможно, что все это он придумал уже после, задним числом, по прошествии времени, которое, как известно, не только хорошо лечит, но и с не меньшим успехом, время от времени, подбрасывает нашей памяти то, чего никогда не было.
Конечно, он отправился. Не откладывая ни на минуту и чувствуя теперь, что в мире совсем не так обстоит все благополучно, как казалось десять минут назад. К тому же на его вопрос, она ответила твердым «обязательно», а, следовательно, звала его не просто так.
И пропади все пропадом, если только он хотя бы приблизительно знал, что к чему! Тем более, насколько он помнил, ничего похожего прежде не случалось.
Впрочем, если посмотреть с другой стороны, ничего страшного как будто не происходило, и даже ежеквартальный отчет мог прекрасно подождать, а выспаться можно было и завтра.
Напряжение, которое он почувствовал, едва вошел в квартиру, было почти осязаемым. От Ольги шел запах ее вечных духов, название которых он всякий раз забывал, но с которыми сегодня был явный перебор, как будто она хотела забить этим запахом все остальные, и в первую очередь, конечно, запах, преследовавший тебя по всей квартире, – запах напряжения и тревоги.
В двухкомнатной квартире, которую она снимала с подругой, больше никого не было. Подруга ускакала на какую-то очередную дискотеку.
– Хоть что-то радует, – пробормотал Давид.
Впрочем, первые слова, которые он произнес, были немного другие.
– А вот и я, – сообщил он сразу после того, как окончился их короткий поцелуй и она выскользнула у него из рук. Потом он сообщил, что умудрился добраться всего за тридцать минут.
– Молодец, – сказала она. – За что люблю мужиков, так это за то, что они всегда найдут себе занятие.
– Еще как найдут, – подтвердил он, снимая обувь и проходя в это царство чистоты и порядка.
Кажется, уже потом, вспоминая этот вечер, он отметил по поводу этого быстрого поцелуя, что он был вполне дежурный, вполне холодный, – такой, каким обычно встречают или провожают дальних родственников или наконец-то уходящих гостей, тогда как нервное напряжение, которое исходило от нее и которое можно было наблюдать в каждом ее шаге или движении, кажется, готово было немедленно затопить всю квартиру.
– Эй, – сказал он, ловя ее за руку, в то время как она в третий или четвертый раз прошла мимо, перекладывая какие-то принесенные с кухни вещи. – Может, обратишь на меня внимание?
– Сейчас, – она вновь ускользнула, чтобы отнести одежду в шкаф. Потом она вытащила из-под кровати целый узел мятого белья:
– Вон сколько надо стирать, просто ужас.
– Много, – сказал Давид. Найти в его голосе хотя бы каплю сочувствия было так же невозможно, как найти в стогу сена всем известную иголку.
Ольга немного помедлила, а потом задвинула узел обратно под кровать и опустилась в уютное, старое кресло, на которое, при желании, можно было забраться с ногами.
Давид хотел было перебраться поближе к ней, но встретившись с ее взглядом, передумал. Взгляд был одновременно и решительный, и насторожено изучающий, как будто она еще не решила до конца, стоит ли ей вообще рассказывать о том, о чем она собиралась или лучше отложить это до более счастливых времен.
– Мне надо тебе кое-что рассказать, – сказала она, наконец, совершенно бесцветным голосом, так, будто речь шла о вещах совершенно посторонних, вроде стирки или сломанного крана на кухне.
Наверное, он пожал тогда плечами или поднял две руки, словно подтверждая этим, что уже вполне созрел для того, чтобы услышать все то, что ему собирались поведать.
– Это было на прошлой неделе. Кажется в воскресенье. Ты знаешь этот большой дом со львами, где снимали сначала Феликс и Анна? Единственный, кажется, дом во всем Городе, где есть скоростные лифты. Знаешь?
– Конечно, – сказал Давид. – Однажды, я там застрял.
– И я тоже. Только не однажды, а на прошлой неделе, в воскресение.
– Сочувствую.
– Ты себе сочувствуй, – она глубоко затянулась. Было видно невооруженным глазом, что она страшно нервничает. Набитая окурками пепельница была тому лишним подтверждением.
