Согнувшись и держась за живот, хохочущий Шломо медленно опустился на колени. Потом ткнулся лицом в пол галереи и замер так, вздрагивая и стараясь справиться с этим ужасным смехом.
– Только, пожалуйста, осторожнее, – сказала Рахель, подходя ближе. – Мне кажется, тут, в углу, гнилые доски. Будет нехорошо, если ты провалишься.
Слова эти почему-то вызвали у Шломо новый приступ хохота.
Из своей двери выглянул Арья. Посмотрел на хохочущего Шломо и вновь вернулся в свою комнату.
– Видела, как рассмешил меня Всевышний? – сказал, наконец, Шломо, продолжая стоять на коленях.
Похоже, что ветер уже стихал. Крона старой смоковницы еще шумела, но скрип уже прекратился.
– Он был рядом, – продолжал Шломо, медленно поднимаясь с колен. – Никто никогда не знает в точности, какой образ Он примет в следующий раз. Может быть, Ему придет в голову стать приблудной кошкой, или Он будет разговаривать с тобой скрипом этой старой смоковницы. Кто знает, кто знает…
Голова его еще целиком была занята произошедшим, а смех по-прежнему раздирал грудную клетку. Он опять засмеялся.
– Шломо, – Рахель осторожно дотронулась до его руки. – Да что с тобой сегодня?
– Запомни этот день, – сказал Шломо, обнимая жену и кружа ее в каком-то нелепом танце по галерее. Доски под ними громко скрипели.
– Шломо, – повторила Рахель и негромко засмеялась. – Я сейчас упаду.
– Этот день особенный, – Шломо не отпускал Рахель. – Не всякий день Всемогущий посылает такой смех, чтобы ты удостоверился в его милости.
Он вновь засмеялся.
Пожалуй, можно было назвать этот смех счастливым, если бы ни этот настороженный взгляд – как будто он одновременно и смеялся, и ждал чего-то, что легко могло превратить смех в плач и стенания.
Совсем другим был смех маленький Рахель, которая просто смеялась, не думая ни о чем, кроме своего смеющегося мужа, что случалось с ним совсем не так часто, как ей хотелось бы. В этом смехе можно было услышать благодарность за то, что Всевышний послал ей такого замечательного спутника жизни, и за этот чудесный дом, окруженный старыми деревьями, и за это небо, и за этот, лежащий вокруг, Святой город, – одним словом, за все то, за что принято обычно благодарить, но что так редко становится объектом благодарности у большинства людей.
Вот так они стояли, смеясь и глядя друг на друга, во второй половине этого дня, который Шломо Нахельман назвал позже
– Я рад, что ты смеешься, – сказал он, наконец.
– Я тоже, – ответила Рахель.
Новый порыв ветра ударил по дому и заставил зашуметь листья старой смоковницы.
Потом в галерее показался Арья с брезентовой сумкой в руке.
– Я пойду, – сказала Рахель, помахав Арье рукой. – Смотри, не упади.
Потом она выскользнула из объятий Шломо и полетела в свою половину. Если бы Шломо был склонен к поэтическим метафорам, он бы обязательно сравнил ее легкую походку с порханием маленькой, юркой птички, перелетающей от цветка к цветку. Но Шломо Нахельман был сделан из другого теста и от поэтических метафор был так же далек, как и от романтических прогулок ночью при луне или сентиментальных воспоминаний о первой встрече. Он просто с удовольствием посмотрел вслед убегающей Рахель, чтобы тут же забыть о ней, повернувшись к подходящему Арье, чье появление было, конечно, гораздо важнее, чем даже очень милое порхание его жены Рахель.
– Арья, – он улыбнулся подошедшему. – Ты уже вернулся. Отлично. Мне кажется, что у меня есть для всех нас хорошие новости.
– Я иду в лавку, – сказал Арья, пропуская мимо ушей известие о хороших новостях. – У нас не осталось ни масла, ни соли.
Даже ни о чем не подозревающий человек мог бы легко расслышать в его голосе плохо спрятанные враждебные нотки.
Он был почти на голову выше Шломо. Слегка вытянутое, лошадиное лицо. Длинные руки с большими кистями. Худой и жилистый, словно созданный самой природой для тяжелой физической работы. При этом не было никого, кто бы так умело обращался с цифрами, с переводом одних мер в другие и вообще со всем тем, что можно было измерить, посчитать, вычислить и, наконец, придать вид изящных математических формул.
– Хочешь сказать, – Шломо загородил проход, не давая Арье пройти, – хочешь сказать, милый, что тебя не интересуют хорошие новости?
– Знаешь, Шломо, – Арья подошел вплотную, заставляя собеседника поднять голову, чтобы заглянуть ему в глаза. – Если ты назовешь мне хоть одну хорошую новость, которая случилась с нами за последний год, то я возьму обратно все свои слова, которые так тебя раздражают.
– Достаточно того, что мы находимся с тобой в Святой земле, – сказал Шломо. – Или для тебя эта новость тоже не слишком хороша?
Арья посмотрел на него, словно тот сморозил несусветную глупость:
– Боюсь, что это самая паршивая новость из всех, о которых я слышал за последний год. Хуже не бывает.
– А я боюсь, что ты плохо смотрел сегодня на небеса, Арик, – сказал Шломо, понижая голос. – Ты видел сегодняшний смерч похожий на змеиный язык? Скажи мне, ты видел его или нет?
– Я видел только пыльную бурю. Но она уже, слава Богу, стихает.
