В течение всей жизни Баку, как талантливый скульптор, лепил из меня личность. И в том, что я сформировался именно таким, а не каким-нибудь другим, – заслуга бакинской семьи, бакинского двора, бакинской улицы, бакинской школы, бакинской библиотеки… Именно потому я, прожив на свете более полувека, до сих пор учтив со стариками, уступаю места в транспорте женщинам, улыбаюсь незнакомым детям и всегда протягиваю руку упавшему… Обязательно подниму с земли валяющийся кусок хлеба и пропущу перед собой младшего к фонтанчику для питья. А еще люблю подолгу смотреть в южное звездное небо. И любоваться Каспийским морем, сверкающим миллионами серебряных бликов…
Конечно, надо мной трудились и другие города и поселки на просторах широченной в прошлом страны, но они лишь подправляли то, что до них сработал Баку. И куда бы ни забрасывала меня жизнь – в Ленинград ли, в Алма-Ату ли, в Одессу, в Свердловск, в Тбилиси или вообще на далекий остров Шикотан в Тихом океане, – я оставался все-таки бакинцем и ни разу об этом не пожалел.
Вот этим-то я и горжусь – неповторимой, уникальной печатью своего города. И, ей-богу, не вижу в этом ничего плохого, кто бы там чего ни говорил. Не будь таких печатей, мы, жители разных городов мира, были бы одинаковыми, как спички.
Но мы, по счастью, не спички.
«…В пятьдесят втором году по Вооруженным силам вышел приказ списать и уничтожить всю печатную продукцию идеологически вредного содержания. А в книгохранилище наших курсов свалена была трофейная библиотека, принадлежавшая, видимо, какому-то придворному маньчжоугоского императора Пу И. И, конечно же, ни у кого не было ни желания, ни возможности разобраться, где среди тысяч томов на японском, китайском, корейском, английском и немецком языках, где в этой уже приплесневевшей груде агнцы, а где козлища, и приказано было списать все целиком.
…Был разгар лета, и жара стояла, и корчились переплеты в жарких черно-кровавых кучах, и чумазые, как черти в аду, курсанты суетились, и летали над всем расположением невесомые клочья пепла, а по ночам, невзирая на строжайший запрет, мы, офицеры-преподаватели, пробирались к заготовленным на завтра штабелям, хищно бросались, хватали, что попадало под руку, и уносили домой. Мне досталась превосходная “История Японии” на английском языке, “История сыска в эпоху Мэйдзи”…»
