В мастерской немного пахло мелом и известью, но совсем минимально, к тому же здесь было слишком холодно и сыро, но Жан лучше всех работал в тёмной прохладе, и никогда не включал никакой музыки, а также отключал телефон. В своей студии он становился богом своих изваяний, и только этот мир имел для него значение. Райан с интересом разглядывал целый набор инструментов – долото, зубило, сверло, молоток, это то, что он распознал. Они покоились в разных концах мастерской, как небрежно оставленные рассеянным хирургом инструменты, которые помогали ему менять внешность или возвращали к жизни. Ланже не был безжалостен к своим скульптурам, он крайне редко разрушал их, браковал или откладывал в сторону. Он никогда не брался за работу, если глубоко не прочувствовал её концепт, причём он никогда не работал с черновыми вариантами, например, из глины или воска, он сразу начинал лепить оригинал, выбрав подходящий по размеру кусок цельного мрамора. Обычно он лепил равномерно человеческую фигуру, сначала работал над силуэтом, а потом придавал ему более чёткие формы. Но самые мелкие и точные детали он оставлял напоследок, дав побыть работе какое-то время более абстрактной, именно тогда он решал, стоит ли на этом остановиться. В случае с Джулианом он решил не доводить до определённых тонкостей, считая, что в таком случае скульптура Джулиана будет слишком очеловеченной и не отобразит экстатической и отчаянной гармонии жизни и смерти.
У Райана на глазах скульптура Джулиана обретала свою личность, медленными шажками она становилась всё более точной и фундаментальной, абстракция уходила на второй план, но при этом у этой скульптуры была совершенно ненавязчивая аура, она идеально вписывалась в любое пространство, заряжая его своей безмолвной мудростью. Взгляд затуманенных глаз проходил сквозь смотрящего, мраморный Джулиан ни на ком не концентрировался, он был слишком далёк от такого понятия, как личностное отношение. Ему был чужд индивидуализм, он был неким обобщённым состоянием со своим непомерным багажом знаний, который делал его вне суждений чего-либо. Наоборот, глядя на такую скульптуру, тебе казалось, что ты принижен, потому что перед твоими глазами стоит олицетворение идеального состояния человеческой души. И в своей суетливости и в потоке примитивных проблем ты воистину цеплялся за это как за спасательный круг, который будет способен тебя вывести из этих мутных вод рутины к осознанному и гармоничному существованию. И это было так странно и необычно ощутить, что Джулиан возвышался над ним, опережая по развитию во всём на свете. И это чувство благоговейного трепета чередовалось с негодованием, потому что в их отношениях учителем был всегда он. Ему вдруг захотелось обезличить Джулиана, лишить его этих черт, лишить его собственной воли, которая стала каркасом этой скульптуры, но он был слишком прекрасен, слишком завершён, чтобы пытаться противиться его чарам.
Но ведь существовала ещё и физическая сторона, несмотря на все высокие помыслы и ассоциации, что вызывала скульптура Джулиана, она всё же была реальной, из настоящего мрамора, с конкретными чертами и фигурой настоящего человека. Райан знал этого человека, и сейчас он распознавал идеальность пропорций более гармоничного Джулиана. Даже самые идеальные, на первый взгляд, люди, всё же не имели точных пропорций, кривизна и неровность обезображивали человеческие тела, даже если внешне это не бросалось в глаза. И при этом Райан терпеть не мог переделанные пластическими операциями лица, пытающиеся уловить те идеальные пропорции и черты, что диктовала нынешняя мода. Обычно операции слишком меняли человека, он терял свою натуральность, что была обязательной основой естественной человеческой красоты. Да, многие были очень страшны в этом мире, или хотя бы просто не симпатичны, но их он даже в учёт не брал, он никогда не мог эстетически наслаждаться внешним обликом таких людей. Красота внешняя должна была подчёркивать красоту внутреннюю, и он всегда окружал себя людьми, которые могли бы подтвердить это его негласное правило.
