С самого детства Василий Семёнович Громов был вынужден терпеть лишения по причине невероятной бедности его семьи, ведшей свою историю от древнего дворянского рода. Когда родителей не стало, Василию тогда шёл девятый год, пришлось переехать в деревню к родной сестре матери Глафире Андреевне Черновой. У тётки своей семьи не случилось, и племянника она приняла как родного сына, выплеснув всю накопленную за годы одинокого существования нежность. Но кроме чувств и крошечной вымирающей деревеньки в двадцать душ Глафира Андреевна ничего не имела. Здесь-то и пришлось Васе совсем несладко. Экономили на чём только можно. Эх и обижался он тогда на тётушку свою, а оказалось, зря. За несколько лет она смогла накопить достаточно средств, чтоб определить юношу в военное училище, а для этого одного обмундирования надо было пошить уйму. И жизнь Громова перевернулась, появилась надежда выбраться из нищеты и, может быть, даже жениться. Отучившись, он получил место адъютанта графа Николая Алексеевича Вислотского в самой Москве с годовым жалованьем, о котором и мечтать не смел. Да ещё целый флигель в распоряжение, куда тут же перевёз Глафиру Андреевну из деревни. И вот Василий Семёнович Громов уже четыре месяца как нёс свою новую службу.
На этом всё хорошее, пожалуй, заканчивалось. Служба оказалась не такой, как грезилось Василию поначалу. Граф Вислотский был странным, нелюдимым человеком, к которому адъютант никак не мог найти подхода, хоть старался изо всех сил. Целыми днями граф мог не выходить из своей спальни, а иногда и с постели не подниматься. Дом огромный, богато обставленный, находился в полном запустении. Шторы на окнах не раздвигались, комнаты не проветривались, большинство помещений стояли запертыми.
От поварихи Василий узнал, что немногим больше двух лет назад произошёл с графом несчастный случай: скинул его молодой необъезженный жеребец, да так неудачно, что нога графа оказалась искалеченной. Доктора тогда много его посещали, перевязки делали, мази целебные накладывали, но без толку всё. Считай, теперь придётся Николаю Алексеевичу в самом расцвете лет с одной ногой жить учиться.
– Тогда-то он и схоронился ото всех, – поведала повариха со вздохом, однако не прекращая начинять кусок мяса разными кореньями. – Большую часть слуг из дома по деревням отослал, чтоб глаза не мозолили. Не хотелось ему людям в таком виде показываться. Вот теперь и сидит, как медведь в своей берлоге. Беда прямо…
Громов уже знал, что в городе судачат о странностях графа, о его неожиданном затворничестве и узком круге общения. Предположения строились всевозможные, от женитьбы до пострижения в монахи. Теперь выходило, что это не так плохо, как дела обстояли на самом деле.
Одна радость была у Василия – дорогая тётушка теперь жила в тёплом каменном флигеле с модной обстановкой в самом центре Москвы. По утрам отправлялась она на променад по красивым мощёным улицам, а вечерами пила чай из блюдца по деревенской манере, громко от удовольствия фыркая. От этой картины сердце Василия трепетно сжималось.
По натуре Глафира Андреевна Чернова была чрезвычайно деятельна, уныние считала большим грехом и прививала подобные взгляды племяннику. Сидеть без дела полагала она за дурной тон. Из страстей был у неё пунктик, она обожала дамские шляпки (коих было у неё целых две: фетровая с облезлой меховой оторочкой и соломенная). Будь у неё деньги, каждый месяц бы заказывала у модистки новую по последней моде. Но денег у Глафиры Андреевны не водилось, зато наличествовал любимый племянник, что было гораздо важнее.
Утром вставала Глафира Андреевна рано, сама распоряжалась о завтраке (вместе с флигелем им были положены кухарка и горничная за счёт графа) и ровно в семь утра поднимала Василия. На службу полагалось являться к восьми.
Трижды в неделю к графу приходили почтенные учёные господа из университета, в эти дни Николаю Алексеевичу требовалась помощь адъютанта. Граф умывался, одевался, иногда выходил к столу. После запирался с гостем в своём кабинете и часа четыре кряду с ним беседовал. В такие дни Василию казалось, что начальник его имеет все шансы измениться, вернуться к прежней жизни, бурной и весёлой, по рассказам поварихи. Но как только дверь за гостем запиралась, точёное лицо графа вновь бледнело, зелёные глаза делались невидящими, и Вислотский опять становился ворчливым и раздражённым.
Сегодня гостей не планировалось. День предстоял длинный и безрадостный. Пересекая двор от флигеля до главного дома, Василий поздоровался с дворником, который передал ему два конверта для графа. Раньше посыльные их заносили в дом и оставляли на специальном серебряном столике в прихожей; бывало, за утро писем и карточек скапливалось по два десятка, но нынче поток писем иссяк, а те, что всё-таки доставлялись, передавались дворнику или оставлялись прямо у ворот.
