Даже поход Тимура[65] был для Делийского султаната не столь губительным, как непрерывные войны и восстания раджпутов из Раджастхана и крестьян из Антарведа[66]. Правители Дели поделили области от Антарведа до Бенгалии между мелкими патханскими джагирдарами[67]. У каждого джагирдара было своё войско от четырёх до нескольких десятков тысяч человек. Войско одного антарведского джагирдара, например, насчитывало сорок пять тысяч патханских воинов и семьсот боевых слонов. Стоило пошатнуться мощи Делийского султаната, как его вассалы тотчас же загорелись желанием стать независимыми. Джагирдары устраивали жестокие побоища и предавались безмерной роскоши, обрекая народ на муки.
Правителей Мевара[68] и других небольших княжеств заботило лишь одно: как удержать в своих руках подвластные им земли. Мевар её переставал сражаться с патханскими правителями Гуджерата[69] и Мальвы[70], а иногда даже воевал с правителями Дели.
Когда меварский рана[71] Кумбха[72], нанеся поражение султану Мальвы Махмуду Хилджи[73], возвёл в Читоре[74] Башню победы[75], в пику Кумбхе построил в Мэнди дворец Саткханда-Махал. Отторгнуть владения Мевара или Гуджерата султан был не в силах и напал на соседнее княжество Джаунпур[76], присоединив к своему султанату территорию Калпи[77], на севере Бунделкханда.
После смерти Махмуда Хилджи Мальвой стал править сын его Гияс-уд-дин[78]. При нём Калпи стала подвластна Дели. Но Гияс-уд-дин никак не мог примириться с этим. В надежде вернуть Калпи он заключил союз с Меваром и стал проводить более гибкую политику по отношению к раджпутам, которых было очень много в Мальве: они могли помочь ему в предстоящей борьбе.
Однако осуществлению этого честолюбивого замысла помешал характер Гияс-уд-дина, он был человеком неистовым, лживым и похотливым. Гияс-уд-дин дня не мог прожить без вина. Вино возбуждало его, и он забывал обо всём на свете. Охваченный похотью, он не отличал мужчины от женщины и, уж конечно, совершенно не беспокоился о том, что ждёт его на том свете. Султан не совершал насилий над индусами, зато муллы были постоянным предметом его злых шуток и насмешек. Особенно доставалось им, когда Гияс-уд-дин бывал пьян.
Гияс-уд-дину шёл сорок пятый год. У него был сын, Насир-уд-дин, двадцати пяти лет, но любил султан одного только евнуха Матру, сына же вверил попечению мулл. Насир-уд-дина мало привлекали намаз[79] и посты, но он знал, какое влияние на государственные дела имеет духовенство, и своё будущее целиком связывал с муллами и находящимися под их влиянием мусульманскими сардарами. Насир-уд-дин всячески старался заслужить расположение духовенства. А Гияс-уд-дин был убеждён, что легко отделался как от мулл, так и от сына, препоручив его служителям культа. Он считал, что всё уладилось как нельзя лучше, тем более что Насир-уд-дин ещё не оперился. Султан, видимо, забыл поговорку: «Хотел от намаза отвертеться, так рамазан[80] за горло взял».
Пришёл сезон дождей[81]. Небо заволокло тучами. Окрестные холмы покрылись густой зеленью. Реки вышли из берегов. Недаром говорят про Мальву: «Шаг ступишь — на хлеб наступишь, ещё раз шагнёшь — в воду попадёшь».
Озеро Калиядах, казалось, вскипало под резкими порывами ветра. Вечер только ещё начался, а было темно, как ночью. В приёмном зале, на троне у окна, восседал на шёлковых подушках султан Мальвы. Служанки держали перед своим повелителем золотой, отделанный драгоценными камнями кувшин и чаши. У трона, подобострастно глядя на владыку, сидел евнух Матру.
Осушив чашу вина, за ней другую, Гияс-уд-дин прогнал служанок. В окно порывисто дул студёный ветер. Султан поёжился от холода.
— Какие есть красавицы, о повелитель! — произнёс Матру, опуская глаза. — Таких вы ещё не видели.
— О ком ты говоришь, евнух? — спросил султан, тряхнув бородой и поглаживая пальцем усы. И борода его и усы были тронуты сединой.
— О девушках, что живут в деревне недалеко от Гвалиора.
— В деревне? В какой? Как далеко от Гвалиора? И кто они, эти девушки?
Евнух рассказал.
— Чего же ты не привёз их сюда? — с нетерпением произнёс Гияс-уд-дин. — Сейчас, в эту погоду они были бы здесь очень кстати!
— Повелитель, — стал оправдываться Матру. — В деревнях такие красавицы — редкость, поэтому сперва я не поверил, когда услышал о них. А потом, господин, я так был занят этими муллами и маулви[82], а также разными государственными делами, что мне вздохнуть было некогда.
— Провались они сквозь землю, эти муллы и маулви! Если б я мог, всех их отправил бы к индусам в рай, пусть бы устраивали там диспуты с пери и ангелами до самого Судного дня! Как только кончатся дожди, мы двинемся на Калпи. И по пути завернём в деревню, где живут девушки. Расскажи мне о них ещё что-нибудь!
— Одна из них — гуджарка, другая — ахирка. Они охотницы. Отличные стрелки.
— Стрелки? На кого же они охотятся и чем стреляют? Глазами, верно? Да ты, я вижу, стал поэтом, евнух.
— Нет, повелитель, я не поэт. Говорю истинную правду. Они охотятся на диких зверей, а стреляют железными стрелами.
