Профессор высказал и другие предположения. Офени-де прежде разносили картинки в лубках — лубяных коробах. А может быть, что название картинок пошло от московской улицы Лубянки, близ коей находится урочище Печатники, Печатная слобода была в семнадцатом веке, и где, по старинному преданию, жившими тут печатниками резались на лубах и отпечатывались первые русские картинки. Ну, а так как эти картинки, вырезанные на дереве, получались не очень искусными, то слово «лубочные» получило второй смысл — грубые, плохого качества. И уж совсем задело Ваню сообщение, что картинки самого плохого исполнения называют суздальскими, по разносчикам-суздалям, ибо именно в Суздальском уезде появились первые коробейники — продавцы картинок.
Однако оказалось, что картинки в прошлом веке висели и в крестовых палатах, и в сенях у больших господ и духовных властей, и еще раньше — для пригожества — у бояр. Что в монастырях духовные картинки в благословение и напутствие раздавали богомольцам. Это уж потом, когда появилась Академия художеств, искусство стали делить на высшее и низшее. И прикладное искусство, которое в жизни древнего русского человека играло большую роль, академией было окрещено низшим, простым ремеслом.
Ваня уже твердо решил, что будет, как отец, торговать картинками. Хотелось бы и печатать их самому. А пока он начал рисовать их для Лаврентьевой. Когда первая его картинка, вырезанная граверами на меди, была оттиснута, радости мальчика не было конца.
— И зачем отец покупает картинки в Москве?! Печатать их можно и во Мстёре, — запальчиво говорил он, не искушенный в делах, Лаврентьевой.
Лаврентьева возражала, что во Мстёре содержать металлографию сложно. В Москве можно обойтись без своих граверов, привлекать их со стороны, во Мстёре же придется содержать своих, а для маленького заведения это слишком накладно, много и других трудностей. А вот литографию небольшую можно завести и во Мстёре, и Лаврентьева советовала Ване приглядываться к литографии Логинова, в которой он нередко бывал с поручениями отца.
Литография — печатание с помощью литографского камня — только зарождалась в России. На проекте школы графа Строганова в свое время было помечено рукой министра народного просвещения: «…притом полезно бы было прибавить литографское и граверное отделение для изготовления печатных образцов, как для школы, так и для самих фабрикантов и ремесленников». И школа завела тогда одну литографскую машину с винтом и один дубовый пресс, и литография эта при ней просуществовала несколько лет, но потом по разным причинам оборудование и камни были распроданы. Произошло это за два года до поступления Вани Голышева в Строгановскую школу. А будь литография в самой Строгановке, скольких бы трудностей избежал мальчик, обучаясь литографскому делу самостоятельно и даже украдкой от школьного начальства. И, возможно, не бросил бы школу, имей она свою литографию.
В каникулы строгановцы рисовали с натуры в цветниках Трубного бульвара и в окрестностях Москвы, после чего разъезжались по домам. Ваня Голышев никогда не упускал возможности съездить домой и, бывало, не дожидаясь отцовских денег или какой оказии, договаривался задешево с ямщиком и трясся триста верст на задке.
Однажды Ваня ехал из Москвы на долгих с обозом вяз-никовского купца Осипа Осиповича Сенькова. Дорога длинная, познакомились и наговорились всласть. Отец Сенькова выкупился из мстёрских крепостных еще при графе Тутол-мине, завел в Вязниках мануфактурное производство, вышел в купцы, а сыну передал уже вторую гильдию. Осип Осипович был намного старше Вани Голышева, владел большим заведением, был начитан, умен, ни капли не чванлив и разговаривал с Ваней как со взрослым. Мальчик разоткровенничался, рассказал о своем увлечении литографией, о мечте завести собственное дело во Мстёре, о Строгановской школе, показал свои рисунки. Сеньков одобрил Ванин замысел, сказал, что мечта его выполнима, надо только не робеть, действовать, обещал поддержку, дал свой адрес и велел заходить к нему, когда будет в Вязниках. Ваня в ближайшие же дни воспользовался приглашением, уж очень ему понравился Осип Осипович. У Сенькова умер в малолетстве единственный сын, росли теперь одни девчонки, и мануфактурщик отечески привязался к своему юному талантливому земляку. И дружба Вани Голышева с опытным заводчиком, мануфактур-советником Сеньковым, конечно, способствовала раннему развитию предприимчивости мальчика.
Ваня брал с собой на лето из школы оригиналы, чтобы перерисовывать. Но больше ему нравилось рисовать с натуры. И он часто уходил за околицу Мстёры, устраивался где-нибудь на взгорке и рисовал реки Мстёру и Тару в зеленых тальниках, широкие пойменные луга, синеющие в за-клязьминском заречье боры. Возвращался под вечер, и Татьяна Ивановна выговаривала ему: «И где только пропадаешь?! Гостить приехал, а дома не видать». А Александр Кузьмич нарадоваться не мог на сына: учится хорошо, переведен уже в третий класс, в «акварельный», рисует, как настоящий художник, и отцовы дела в Москве ведет исправно.
