Алексей сунул руку в карман, достал сжатое в комок письмо, бросил в огонь. Лист развернулся в угольном жаре, разом вспыхнул. Бросились в глаза черные, исчезающие в пламени строки: «Я так несчастна, Лёсик… Если ты любишь меня, то непременно поймешь. Если поймешь — непременно простишь…». Алексей отвернулся от огня, глянул в ночь, где расцветали костры его солдат, слышался говор, звон струн, мелодия песен. Вот здесь ему верны. Тут каждый отдаст за него свою жизнь. Не рассчитывая на награду, а так — по сердцу.
Он тяжело поднялся, пошел искать балаган. Его окликали от костров, предлагали отведать ужин.
— Нет уж, братцы, — отшучивался Алексей, — если я у каждого костра отужинаю, наутро мне на коня не сесть.
— Не сумлевайтесь, ваше сиятельство, — смеялись гусары, — подмогнем. Подсадим.
— И то! А там уж тротом (легкой рысью) пойдем — оно и растрясется.
Возле балагана вольно развалились вояки. Кто уже спал, кто седло починял, кто жалил зазубренную саблю. А молодой гусар, еще без усов и с тонким голосом, все шарился по карманам и сокрушался:
— Братцы, кудый-то кремни задевал — никак не найти.
— Ты, Ванька, небось их с чаем заместо сахара схрумкал, — пробасил сквозь дрему Онисим под общий смех.
Алексей улыбнулся, нырнул в балаган. Здесь теплился свечной огарок, сильно пахло прелой соломой. Но было тепло и не донимал ночной ветер.
Алексей стянул сапоги, лег на спину, закинув руки за голову. «Поймешь — простишь». Раньше, может, и простил бы. Но солдат измены не прощает.
Говор и смех снаружи стихли. Не то угомонились, не то не хотели беспокоить командира.
Не спалось. Мутно на душе, тоскливо в сердце. Да и холодок начал заигрывать. Алексей натянул на себя попону, задул огарок.
«А ведь я еще молод, — вдруг подумалось. — Войну переживу — много впереди еще счастья будет». Может, и будет счастье, а заноза в сердце останется, нет-нет да кольнет. Впрочем, счастья без бед не бывает. Иначе и не заметишь его, мимо проживешь, не догадываясь.
Едва задремал Алексей, послышался близкий топот. Кто-то соскочил с коня, зашагал к балагану.
— Господин поручик здесь обитает? — Волох разыскал. — К полковнику требуют. Ну-ка, седлай ему коня. А я побужу.
Алексей обулся, вылез наружу.
— Ты уж побудил, — проворчал Волоху. — Что там у вас?
— Велено доставить ваше благородие к его светлости. Сей же час. Они еще не ложились.
Алексею подвели коня. Тот долго не давался, пятился, вскидывая голову — тоже, значит, побудили.
Избу эту, видать, успели потушить. В темноте урон от огня не виделся, но гарь поганая чувствовалась — нехороший запах, тревожный и безысходный. Да что там изба — вся Русь занялась.
У крыльца сохранились обугленные перильца, к ним привязали коней, вошли в избу. Тепло и светло. Свечи всюду, где можно, прилеплены. У печи хлопочет дородная хозяйка. На печи, из-под тулупа, торчат маленькие голые пятки. Хозяйка поклонилась, стрельнула молодым еще шальным глазом. На лавке у окна — Параша; сидит строго. За столом не видно отца за бутылками.
— Садись, Алексей, — он встал, чуть качнувшись, — я ведь знаю — муторно тебе. А ты завяжи да плюнь. Красавиц хватит на твой век. — Опять качнулся. — И на мой тоже.
Хозяйка, натужась, двумя руками через чистые тряпицы, пронесла через избу от печи сковороду (с тележное колесо) с яичницей, бухнула на стол — дрогнули и зазвенели на нем бутылки.
— Кушайте на здоровье, — отшагнула назад, сложила на груди полные руки.
Волох пошевелил носом:
— Это где ж ты, хозяюшка, яичком разжилась? Поди француз-то до курей большой охотник.
Старый князь усмехнулся:
— Трофейные. Вместе с коньяком в одной телеге прятались.
Отец трофеями не брезговал. Все, что надо, под свою руку брал. Приговаривая: «Что в бою взято, то свято». Однако в сундук не прятал. Тут же все раздавал офицерам, не забывал солдат, да и себя не обделял.
— Садись, Алексей. Хозяюшка Марья, окажи господам уважение: прими чарочку, чтоб веселее жилось, светлее смотрелось, легче думалось.
Старый князь был хмелен, а потому весел и обаятелен. Отказа ему в таком разе — никакого.
— Параша! Ну-ка, рядом с князем! Гляди, как хорош! Не румян только, да ус еще не пробился. А хват!
Странный получался ужин. За одним столом и офицеры дворянского сословия, и есаул-казак, и девка крепостная. Война всех объединила, сблизила. Сейчас вот за один стол посадила, а завтра, может, на одном поле рядышком положит. Совсем ровней станут.
На запах яичницы тулуп на печи ожил. Вместо пяток появилось детское любопытное и черноглазое личико.
— Дочка? — спросил Волох. — Похожа.
— Кака доча? — хозяйка всплеснула руками. — В лесу подобрали. Чуть живую. Зверьком жила. Голодная так, что пальцы на себе грызла. Потерял ее француз. Или бросил как лишний рот.
Не бог весть какая редкость. Валили в Россию на верную победу, на прочное житье целыми семействами. Особенно маркитанты. Чтобы поживиться не в одну пару рук. При гибельной ретираде растерялись семьи. Прячась в лесу, иной раз забывали своих детей. К чести нашей заметим, что крестьяне их подбирали и кормили под своим кровом не хуже детей собственных.
