Наступила суровая зима. В начале февраля морозы стояли лютые. На проходной женского общежития работала комендантом женщина, которую и женщиной назвать-то было сложно. Вечно недовольная и злая не к месту. Нет-нет – и ввернет словцо, неподобающее, непригодное для ушей девушек-студенток. Вид у нее всегда неопрятный. Впереди красовался непонятно для чего надетый фартук, который давно уже утратил свой светлый оттенок. Из кармана этого фартука вечно торчали огромные ржавые садовые ножницы с большими кольцами. Складывалось ощущение, что она их клала туда для устрашения молоденьких жительниц. Они ее и без этих ножниц боялись, как огня. Старались быстрее прошмыгнуть мимо, не сказав по законам приличия «добрый день» или «добрый вечер». Но только не Анастасия. Она всегда приостанавливалась на проходной, улыбалась плохо пахнущей бабере с вечно спутанными седыми волосами, что напоминали свалявшийся клубок пряжи, и негромко, в своей манере, приятнейшим голосом говорила: «Добрый день!» Ее подруги удивлялись, зачем она это делает, ведь в ответ Марфа Васильевна – так звали монстра, а за глаза Цербер – всегда ответит бранью. А Настя говорила подругам, что добро имеет особенность заражать, как болезнь.
– Вот увидите, и Марфа Васильевна когда-нибудь ответит без злых слов.
– Разве что в каком-то параллельном мире! – смеялись на это подруги.
Пророчество доброты в ту зиму не сбылось. Вечером первого февраля, проходя мимо комендантши после учебы, Анастасия, улыбаясь, произнесла:
– Добрый вечер!
– Какой он к дьяволу добрый, если снег метет и мороз до костей пробирает! – проскрипела из своей каморки комендантша, добавив еще парочку слов ненормативной лексики, характерных для ее формы общения.
В этот момент Насте сделалось нехорошо, а подруг рядом не было. Обычно они ее всегда старались сопровождать, даже дежурство негласное установили между собой и прикрывали ее положение. Сама Настя даже и не задумывалась, как будет дальше, когда я появлюсь на свет. Решили, что тайну будут сохранять все вместе и помогать будут тоже все по очереди: кормить, сидеть с ребенком, стирать. Об этом всегда болтали в своих комнатах общежития, смеясь и фантазируя. Им все казалось просто. Но на деле все оказалось по-другому.
На негромкий вскрик Насти, Марфа Васильевна выплыла, словно огромная каракатица, из своего укрытия – маленькой комнатки у входа с давно немытым окошком и безо всякого участия спросила:
– Чего орешь? Ночь на дворе. Гадина, ты этакая!
Анастасия сразу поняла, что не все в порядке со мной. Живот словно сковало тугим обручем. Она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, боль держала ее в заложниках. Длилось это недолго, но достаточно, чтобы каракатица выползла посмотреть, что произошло.
– Спасибо, ничего страшного. Просто мышь показалась, – оправдывалась Настя.
Но было поздно. Когда опоясывающая боль накатила, Настя и не заметила, как расстегнулось ее тоненькое пальтишко, которое худо-бедно, но все-таки скрывало беременность, так как было на несколько размеров больше. И в этот самый момент Цербер был уже на воле. Марфа Васильевна склонила голову набок, прищурила один глаз, да как заорет:
– Паскуда! Нагуляла! Пошла вон!
Не то чтобы она сильно законность соблюдала, просто нравилось ей чувствовать свое превосходство. Не пускать опоздавших студенток вечером после девяти. И тогда приходилось лезть в окно, будя Зинку, потому что ее кровать находилась прямо под ним. Только в этой комнате первого этажа окно открывалось, и поэтому Зинка привыкла, что ночью могут в окно влезть. Другая бы, наверное, заверещала, но не наша спасительница. Иной раз, если не спит, конспект какой учит, даже поможет влезть. Ведь не женское это дело – в окно карабкаться в юбке. Кавалеров для подруг тоже пускала. Здесь, правда, обязательно заранее предупредить нужно, чтобы халат набросила с вечера.
– Не монастырь же. Мне несложно, – говорила Зинка.
Увидев, что одна из студенток в положении, да еще та, кто, по ее мнению, корчит из себя святую, Марфа аж облизнулась. Это же не просто после девяти постучаться и попроситься пустить. Частенько, если ты не с пустыми руками, клятую охранницу можно было задобрить. Она бранилась и кричала так, что уши вяли. Но, прокричавшись, пускала, унося в свою комнатушку «оплату» за пропуск в неположенное время.
Она перешла на визг. Ее, оказывается, дурачили долгое время. И опять, не то чтобы она сильно обидчивая была, просто ей именно в этот момент захотелось себя главной почувствовать. Корила она себя потом за этот поступок, но не в этот день.
На ее крик из комнат в коридор первого этажа сбежались студентки. Марфа загородила собой проход и кричала, что ни при каких условиях не пустит злостную нарушительницу порядка в общежитие. По правде, Марфа боялась за свое насиженное теплое место работы. При выяснении всех обстоятельств Насте грозило отчисление, а комендантше – увольнение.
– Не намерена я уходить отсюда! Вот Вам! – и она скрутила кукиш, которым водила из стороны в сторону. – Не намерена я терять свое тепленькое место, мне здесь хорошо, и работа не бей лежачего.
