– Набожность по своей сути бессмысленна, – съязвил Уилхем, когда я высказался о странности всего происходящего. Мы сидели на конях на холме над деревенькой в холмистой местности на южных Шейвинских границах. Внизу Эвадина разговаривала со старейшим керлом деревеньки. Их слова не были слышны, но я знал, что она вежливо отказывается от сложенных мешков с зерном и разных продуктов, которые он предлагает, опустившись на колени и касаясь лбом земли. Я предполагал, что мнение Уилхема происходит скорее из аристократических предубеждений по отношению низшим слоям общества, чем из проницательности. Во многих отношениях он оставался человеком умным, но разум его отличала лень. Сильда сочла бы его неприятным, а может и безнадёжным учеником.
– Верующие поклоняются. Вот и всё, – добавил Уилхем, зевая. – Аскарлийцы клянутся своим богам. Каэриты машут амулетами и распевают заклинания. Ковенантеры пресмыкаются перед мучениками, Воскресшими или мёртвыми. Ты ищешь причину там, где её нет.
– Это обмен, – сказала Эйн.
Она сидела рядом и водила пером по пергаменту, описывая сцену внизу. Большую часть дней она теперь ездила с нами, тряслась на спине своего маленького пони и писала во время каждой остановки на марше. Тот миг в лесу, когда она сочинила песню, похоже, разжёг желание сочинять лирические описания всего подряд, и в результате у неё часто кончался пергамент, и она постоянно искала ещё.
– Обмен? – снисходительно поинтересовался Уилхем. – О чём ты, дорогая?
– Она отдаёт, и потому они отдают. – Эйн высунула кончик языка, царапая пером. – Она получила больше благодати Серафилей, чем кто угодно, за исключением, быть может, мученика Атиля. Отдавая ей, эти люди получают маленький кусочек той благодати.
– О-о, устами младенца… – вздохнул Уилхем, хотя на мой взгляд Эйн куда ближе него подобралась к истине.
Несмотря на запрет Эвадины, число тех, кто шёл следом за ней, постоянно увеличивалось. Те, кому отказывали в приёме в роту Ковенанта, просто брели позади и собирали милостыню, какую только могли получить от добросердечных керлов. Даже с такой щедростью кто-то на марше неизбежно шёл голодным. Путь Помазанной Леди в Атильтор – событие, которому суждено было стать знаменитой частью её легенды – был отмечен немалым количеством трупов, усеивавших обочины. По большей части это были старики или больные, которые по глупости своей пришли в поисках какого-то лечения от рук Воскресшей мученицы. Их тяготы сильно ранили Эвадину, и несколько раз она приказывала остановиться, чтобы этим ковыляющим поклонникам могли оказать какую-либо помощь, хотя строго отказывала им в так называемом исцеляющем прикосновении.
– Мне не дано исцелять тело, – не раз сообщала она на ежевечерней проповеди. – Спасение я предлагаю вашим душам.
Сержант Суэйн и другие клинки-просящие продолжали тренировать на марше наших новобранцев, а я большую часть ночей обучался у Уилхема искусству рыцарского сражения. Он полагал, что мой поединок с сэром Алтусом отточил мои навыки владения мечом лучше, чем год обучения – хотя ясно было, что он по-прежнему меня превосходит, особенно на коне. И всё же, по мере приближения конца нашего путешествия я начал чувствовать себя в доспехах по-настоящему удобно. Броню, покрытую синей эмалью, которая защищала меня в тот судьбоносный день у замка Амбрис я, разумеется, вернул Уилхему, но на воинах и королевских солдатах, также павших на том поле, нашлось достаточно всего на замену. Поэтому мои доспехи выглядели пёстро, и части не подходили друг другу. Стальной наруч на правом предплечье был покрыт чёрной эмалью и богато украшен медью, а другую руку защищала помятое, хотя и крепкое соединение из железа и кожи. Нагрудник выглядел особенно плохо, а многочисленные царапины и обгорелости на нём никак не поддавались долгой полировке. Он был настолько уродлив, что я соглашался носить его только по настоянию Уилхема.
– Знаю, выглядит дерьмово, – сказал он мне, приподнимая соединённые кусочки стали над моей стёганой курткой. – Но это лучший доспех из тех, что я видел за долгое время. Может остановить болт из арбалета.
По крайней мере, шлем мой выглядел качественно. Стандартный большой шлем, напоминающий перевёрнутое ведро с забралом на петлях, которое легко поднималось и опускалось. Это всегда полезно, поскольку во время тренировки с Уилхемом очень быстро становилось невыносимо жарко. Края шлема были сделаны из железных и медных пластин, покрытых тёмно-синим лаком с небольшим количеством украшений в форме золотых листьев.
– Ты выглядишь, как мартышка, наряженная рыцарем, – сказала Эйн, которая всегда с радостью высказывала всё как есть. – Сэр Элвин Мартышка, – продолжала она. – Так тебя будут называть.