Она посмотрела на протянутый сосуд и покачала головой, отказавшись взять его. Стало ясно, что страх уже берёт верх над её решимостью, и, когда мы пересекали внутренний двор и поднимались по самой крутой до сей поры лестнице, я почти ожидал, что она развернётся и убежит. Впрочем, она осталась со мной, когда мы взобрались по ступеням в просторную овальную комнату, в которой я тут же опознал герцогский зал для приёмов благодаря тому факту, что в нём стоял всего один стул — высокое приспособление из дуба с затейливой резьбой и украшениями в центре помещения, облицованного мрамором, а не элегантно украшенного голым камнем, как всё остальное в здании. Шёлковые портьеры с вышитым чёрным медведем на задних лапах — гербом семейства Колсар — каскадом ниспадали из-под сводчатого потолка впечатляющей высоты. Однако всякое впечатление грандиозности сводили на нет тела, лежавшие по всему полу, и никто иная как сама герцогиня, обмякшая и неподвижная у подножия стула. Неохотно подойдя на пару шагов ближе, я замер от пронзившего меня ужаса, увидев, что ближайшие к ней тела значительно меньше остальных.
— Сука, — приглушённо прохрипела Вдова. Повернувшись, я увидел, как она повлажневшими глазами уставилась на уродливое зрелище, и — редкий случай — даже её напряжённое лицо приобрело красноватый оттенок. — Надо же было и их забрать с собой. Эгоистичная сука! — Задыхаясь, она замолчала, закрыла глаза, опустила голову и не пошла за мной, когда я шагнул в беспорядочный круг трупов.
По пышным одеждам я понял, что это самые приближённые придворные Селины и главные чиновники. Плитки пола между покойниками усеивали кубки и чаши, а в воздухе стоял густой аромат яда. Герцогиня Селина в смерти выглядела предсказуемо далеко не столь красивой, как в жизни. Она лежала, глядя незрячими глазами вверх, на соединяющиеся арки, а вялые губы отогнулись далеко от зубов, которые, как мне показалось, блестели неестественно ярко. Сыновья лежали рядом с ней, их лица были милосердно скрыты за складками материнского платья. Я попытался вызвать эхо гнева Вдовы, но не смог. Вместо этого чувствовал только замешательство. Я мог угадать большую часть того, что происходило в этом зале, прежде чем подняли кубки с ядом: клятвы в неизбывной верности, пожелания отдать жизнь в служении истинной форме веры Ковенанта. И всё же, я не мог понять, как мать, или любая другая душа с претензиями на разумность или сострадательность, могла действительно совершить такое.
— Вы им помогли? — спросил я мёртвое, незрячее лицо Селины. — Так подсластили вино, чтобы им легче было выпить? Сказали, что они встретятся с отцом?
— Она сказала, что он ждёт нас.
Я невольно вскрикнул от неожиданности и развернулся на звук, подняв меч в сторону маленькой фигуры, поднимавшейся из-под складок мантии герцогини. Маленькая девочка моргнула печальными, сонными глазами, на её гладком лбу появилась озадаченная морщинка.
— Я только глотнула. — Она уставилась на меня, и её хмурое лицо вызвало узнавание.
— На вкус было не очень, так что я притворилась. — Леди Дюсинда зевнула и, раздражённо пыхтя, толкнула маленькими ручками ногу матери. — А теперь они все спят и не проснутся.
Потом она кашлянула, и этот звук прозвучал настолько влажно и уродливо, что я опустился на одно колено и поднял её на руки.
— Только глоток? — спросил я, когда она начала клевать носом.
— М-м-м… — пробубнила она, положив головку мне на кирасу.
— Проснись! — сказал я, и, тряся её, развернулся и поспешил к лестнице. — Не засыпай.
— Ты такой крикливый, — простонала девочка. — Как мой дядя. Он всё время кричит. — Она смутно оглядывалась на стены, а я спустился по лестнице, а потом пробежал по внутреннему двору. Вдова бежала сразу за мной. — Мы его повидаем?
— Может, позже. Сначала нужно повидать моего друга. Он сделает тебе лучше. — Дикое путешествие по всё более запутанному лабиринту за́мка вывело нас, наконец, к надвратной башне, где Лайам и Флетчман выпрямились при звуке выкрикнутой мной команды:
— Лошадь! Блядь, нужна лошадь!
На следующий день герцогиню Селину Колсар упокоили вместе с её детьми в семейном склепе под За́мком Герцога. Погребальные обряды отправлял ортодоксальный священник в соответствии с доктриной Ковенанта, и мне показалось, что это просчитанное и последнее оскорбление женщине, которая умерла за свою веру. Впрочем, то, что она вынудила своих детей и множество солдат и слуг сделать то же самое, умерило мои симпатии.
