— Ох, — вздохнул я, увидев мудрость в приземлённых словах мертвеца, когда с западной стены донеслись звуки суматохи, бой барабанов и крики, — дерьмище.
Той ночью герцог Оберхарт не дал нам передышки, начав ещё три атаки, а его лучники сполна воспользовались преимуществом близости к за́мку и рьяно продолжили нас преследовать. Опасно стало демонстрировать врагу даже частичку себя, хотя некоторые солдаты развлекались, поднимая шлемы, чтобы вергундийцы впустую тратили стрелы. Те по большей части с радостью подыгрывали, выкрикивая потоки оскорблений на своём странном, утробном языке, по всей видимости не заботясь о потраченных стрелах. Те дюжины стрел, что мы собрали, мало меня утешали. Хотя Флетчман или другие наши немногочисленные лучники и могли пустить их обратно, или укоротить и использовать в качестве арбалетных болтов, но если уж наши враги с такой готовностью тратили впустую стрелы, то наверняка они у них имелись в избытке.
Утро принесло к нашим воротам очередной отряд под вымпелом переговоров, что, как я начал понимать, являлось одной из ритуальных особенностей осадного военного искусства. Однако на этот раз просить разрешения собрать мертвецов явился не юный придворный аристократ, а пеший отряд Присягнувших.
— Обычай требует, чтобы переговоры велись между равными аристократами или же близкими по рангу, — крикнул Уилхем пятерым мужчинам, стоявшим под стеной надвратной башни. — Договариваться с вами ниже достоинства Леди. Ступайте к своим и приведите благородного.
Мужики тревожно переминались с ноги на ногу, но, к их чести, не убежали.
— Наши благородные не придут, — крикнул в ответ коренастый человек, державший вымпел переговоров. — Говорят, разговор с вашей Леди марает их честь или что-то вроде того. Пришлось умолять герцога разрешить нам самим пойти.
— Тогда вините его, когда придётся драться посреди вони от ваших гниющих товарищей. — Уилхем махнул им рукой, чтобы расходились. — А теперь ступайте, или оставайтесь, и тогда вас утыкают стрелами.
Крепкий мужик не сдвинулся с места, хотя его спутники, встревожившись, отступили на несколько шагов назад.
— Сволочь, мой брат лежит в этом рву! — крикнул он, указывая пальцем на основание стены. — Неужели вы откажете человеку пристойно похоронить своего родственника? Ваша языческая сука настолько жестокая?
От этих скверно выбранных слов все арбалетчики на башне неизбежно подняли оружие. Смерть решительного парня наверняка бы воспоследовала, если бы Эвадина не выкрикнула приказ остановиться.
— Что тут? — спросила она, поднимаясь по ступенькам на стену. Она сражалась весь прошлый день и всю прошлую ночь, и только после моих настойчивых приставаний нехотя согласилась пойти в башню отдохнуть. Этим утром она встревоженно морщила лоб и, судя по впалым глазам, вряд ли вообще спала.
— Невоспитанные простолюдины пришли просить за своих мёртвых родственников, — сказал ей Уилхем. — Среди них нет ни одного благородного.
Эвадина тускло глянула на него, поднялась на стену и посмотрела на группу переговорщиков. При виде неё они напряглись — некоторые явно видели, как она сражалась днём ранее. Эвадина в битве всегда представляла собой тревожное, хоть и захватывающее зрелище, а их атаки она отражала особенно энергично, бегая от одной осаждаемой части стены к другой. Часто одно её присутствие подстёгивало защитников стараться сильнее, они оживлялись и отбрасывали нападающих ещё прежде, чем ей приходилось взмахнуть мечом.
Алундийцы уставились на неё, а она выжидающе смотрела на них, не говоря ни слова, пока крепкий мужик не закашлялся и не крикнул снова:
— Мы просим только соблюдения простой порядочности по отношению к павшим. Как гласит обычай на войне.
— Порядочности? — спросила Эвадина. — Какую порядочность вы проявили по отношению к невинным паломникам, которых травили в этом герцогстве?
Коренастый мужик осторожно переглянулся с товарищами, и его тяжёлое лицо неохотно напряглось, когда он крикнул в ответ:
— Мы тут ни при чём. Мы простые солдаты, призванные на службу, согласно добровольно принесённым клятвам.
— Клятвы, принесённые безбожным лжецам, недостойным своих титулов, ничего не значат! — голос Эвадины звучал остро, словно клинок, гнев ясно читался в суровой линии рта и чуть порозовевшей кожи. Я видел, как дёрнулись её губы, когда с них едва не слетели и новые слова, которые ей удалось удержать за стиснутыми зубами. Я не знал, какой ещё приказ слетит с этих губ, но не удивился бы, если бы она скомандовала вылить масло на трупы алундийцев и поджечь.
