– Интересное у вас мировоззрение, а как в него вписывается то, что ваша дочь шлюха? – тут я выдержал паузу, надеясь, что Петр Алексеевич как-то покажет свое негодование, но этого не произошло, но я продолжил давить на эту мозоль, – как вписывается в вашу картину то, что Яна многостаночница, работала на две постели? По любви там и за деньги у меня? – снова пауза, ничего не произошло. – И раз уж на то пошло, если вы такой серьезный человек, почему не помогли дочке материально, почему она была вынуждена работать на износ, добывая себе кусок хлеба?
– Все сказал, клоун?
– Допустим.
– Хорошо. Итого ты своим грязным языком насобирал себе проблем на 150 тысяч долларов. Срок у тебя неделя. Продавай машину, квартиру, почку, кредит бери. Если нужна будет помощь с чем-то из этого – обращайся, посодействую, не бесплатно, конечно. А теперь пошел вон! – только под конец своей речи Петр Алексеевич, кажется, чуть сорвался и немного повысил голос.
– Петько, я тебе уже столько должен, что мы с тобой почти родственники, так вот, Петько, ты меня обманул.
– Тебя пинками из машины выкинуть, или чего ты добиваешься? Я не понимаю.
– Будь ласков, ответь мне на вопрос, раз я тебе уж за него заплатил 30 тысяч, тебя не смущает, что твоя Яна шлюха?
– Ты мне не родня, а будь ею, я бы тебя уже самолично придушил. И в вопросы моей семьи не лезь. У тебя нет на то НИКАКОГО ПРАВА!
– Обманули вы, дурачка. На вопрос не ответили, а денег требуете. И вообще, вся эта история какая-то нереальная, не по-человечески это, или не по понятиям, или уж не знаю, как на вашем языке это называется.
Когда я открыл дверь машины, чтобы выйти, Петр Алексеевич сказал:
– И еще, мой тебе совет, бесплатный, на работе как придешь – пиши сразу заявление по собственному. Не напишешь – будет хуже.
– Кому хуже? – спросил я, уже стоя на улице, опираясь на машину.
– Дверь закрыл!
Я хлопнул, что есть силы, но холеный Мерс виду не подал, и дверь закрылась мягко.
Служащего стоянки нигде не было видно. Я пару раз позвонил ему, но он не взял трубку. Пришлось брать такси. Так и добрался, чтобы потом еще полчаса очищать свой Форд, а когда справился с этим, то сел внутрь, завел двигатель, включил кондей, направив все дефлекторы на себя, и сидел, разглядывая через лобовое огни вечернего города вдалеке и суетливо текущие по асфальту и грязи потоки людей, спешащих с работы на остановку. Лицо горело. Я прокручивал в голове весь разговор с Петром Алексеевичем и представлял, как мог бы на самом деле ответить ему. Как мог бы даже врезать ему. Как мог бы расколотить его Мерс, как… все, Макс, успокойся, после драки кулаками не машут.
Но успокоиться не получалось. Раз за разом меня охватывала нереальная злость.
Я не совсем понял, как рванул с места, пришел в себя, только когда маневрировал на МКАДе в потоке машин. В зеркалах увидел, как какой-то джип пытается тоже играть в шахматку, моргая при этом дальним светом: расступитесь, мол!
Я перестроился, освобождая ему полосу, а потом в последнюю секунду вынырнул перед ним и вжал тормоз. Надеялся, что мы столкнемся. Что эта свинья выскочит из своего, кажется, Кайена, а я наброшусь на него и повалю на землю, и буду пинать, пинать, а потом, когда он потеряет сознание, начну его же башкой бить стекла в его же машине. И он обгадится! Вся эта картинка так живо нарисовалась мне за считанные доли секунды, но Кайен резво ушел в сторону. Разочарованный, выжал газ и ушел вперед. Кажется, что пытался меня догнать, но у него не вышло.
«Интересно, – думал я, подрезая других, агрессивно перестраиваясь, – чем я отличаюсь сейчас от тех, кого так ненавижу? Ведь для остальных я такой же мудак, подвергающий жизни других людей опасности».
На первой же эстакаде свернул по лепестку в область и, протискиваясь между отбойником и другими машинами, довольно быстро пролез на трассу, где развил полторы сотни на обочине.
Поток машин не поредел, и я вышел с обочины на полосу, потому что последние километры удерживал машину только силой какой-то неведомой магии.
Я понимал, что поступаю неправильно, что могу навредить другим. Что плюю на других. Но ничего не мог с собой поделать. Злость требовала выхода.
Я летел вперёд, подальше ото всех и всего, руки и ноги трусило крупной дрожью. Злость застилала мне глаза, но какая-то часть головы, отвечавшая за самосохранение, все же фиксировала происходящее и как могла сигнализировала об опасности.
Я свернул с трассы на пустую дорогу и полетел по ней, вжимая педаль в пол.
Чем дальше шел, тем больше было снега и льда, и проехать можно было только посередине. В голове время от времени мелькали тревожные маячки: «А что будет, если сейчас пойдет встречка?» Но я отмахивался от них.