– Пойдёмте, – демонстративно фыркнула Маша и, громыхнув стулом, встала. Обходя меня, она специально-случайно заехала локтем мне по голове. Я ожидал чего-то подобного и случайно-специально отклонился назад, прижав ее к стене металлической спинкой стула. Маша ойкнула то ли от неожиданности, то ли правда больно было.
– Ты что творишь?!
– Прости, пожалуйста, я не заметил, что ты там. Тут тесно.
– Ах, так! – тряхнула головой Маша и выбежала из кухни. Остальные потянулись за ней.
Появилась Маша уже через минуту, старательно выдавливая из себя слезы и размазывая косметику по пухлому личику, такому мерзкому, жабоподобному, как я понял теперь, посмотрев на нее под другим углом. За ней шел Юра.
– Пойдем выйдем! – эта фраза принадлежала Юре.
Я видел, как за юриной спиной Маша перестала типа-плакать и стала внимательно следить за происходящим.
– Не хочу, – с ленцой отозвался я, хотя внутри меня все клокотало и тряслось от злости и нервов.
– Я сказал, пойдем! – Юра уцепился за рукав моей рубашки так резво, что нитки затрещали.
– Юра. Ты хоть и говно, но бываешь же и хорошим человеком. Еще один такой выпад, и я звоню в полицию. И предупреждаю тебя: я записываю наш разговор на камеру.
– Это незаконно! – заверещала Маша из-за юриной спины.
– Ты подумай, Юра, эта сопля отреклась от меня, когда чуть жареным запахло. Ты думаешь, она будет носить тебе передачки в обезьянник?
– Сволочь! – сжав зубы, Юра вышел, хлопнув дверью.
Из-за картонных перегородок услышал, как Маша отчитывает Юру за «немужское поведение».
«А я ведь думал, что они хорошие люди», – усмехнулся про себя.
Следующие часы я провел на кухне. Мои «коллегушки» явно хотели жрать, но зайти никто так и не решился. Это было смешно и грустно. Через какое-то время мне стало скучно. Я прослонялся из угла в угол, пока не придумал новую пакость: достал из общего холодильника все старательно уложенные туда судочки и тормозочки и вывалил их содержимое в мусорку. Потом, подумав еще, отправил в мусорку и сами контейнеры. И еще подумав, увидев, что шов рукава рубашки немного разошёлся под влиянием Юры, смачно плюнул поверх всей инсталляции. Утомившись от трудов этих, я вышел с кухни покурить.
Когда я учил историю в школе, просто не мог поверить в некоторые вещи, творившиеся в средневековье. Я не мог понять, как люди получали удовольствие от сжигания на кострах себе подобных. Не мог представить, что должны чувствовать люди, забивающие невинных, а пусть даже и виновных, камнями посреди улицы. Мне казалось, что человек не такой. Но сейчас я видел все воочию перед собой. Тупую толпу, готовую наброситься на меня и разорвать. И был чертовски рад, что между мной и ими стоит многотысячелетнее развитие разума цивилизации и, в некотором роде, правоохранительные органы. Но радость эта была вялой, неуверенной, уж очень тонкой казалась грань разумного, защищающая меня от толпы.
Вы знаете, очень неприятно и грустно смотреть на людей, которые в общем порыве ополчились на тебя. Конечно, я сделал им гадость и поступил не по-взрослому, но это была ответная реакция, которая послужила катализатором их эмоций, спрятанных до поры в недрах черепной коробки.
Грустно и неприятно не столько от ненависти, сколько от осознания собственного бессилия. Ты ничего не объяснишь им, твои слова потонут в общем гуле злости и тупости. Максимум, что ты можешь сделать – ударить одного-двух, а потом тебя затопчут. Не они, так охрана.
Был бы у меня сейчас автомат… да пистолет хотя бы. Пара выстрелов – и трусливая жмущаяся к полу кучка людей разляжется на грязном ковролине офиса. Ну, или побежит в разные стороны… но в любом случае они заткнут свои поганые глотки, подавятся своими грязными словами.
И получается вот что.
Людям косвенно пригрозили отлучением от кормушки; даже не пригрозили, они решили, что им пригрозили.
Люди ополчились на меня, своего вчерашнего товарища. И при этом считали себя правыми. Нуачо, своя ж шкура ближе к телу. Может кто-то и задумывался о том, что поступает неправильно, но глушил в себе такие мысли. Все ж делают, значит, так правильно.
А потом я зло подшутил над ними, и люди уже забыли, из-за чего изначально был сыр-бор.
И это очень удобно. Ведь, кроме ненависти ко мне, им можно вложить в голову какую угодно ерунду. Например, что жрать человечину – правильно. Что люди, рожденные в полночь – демоны, и их надо убивать. Что черное – это на самом деле белое.
И страшно еще то, что я, скорее, повел бы себя так же в аналогичной ситуации и прессовал бы Юру, Машу или кого-то еще, кто впал бы в немилость.
Только всю дикость этого ты понимаешь тогда, когда уже сам оказался отверженным.
В мой адрес сыпались угрозы, ругань. Я достал телефон из кармана и включил камеру. Витя, один из коллег, начал напирать на меня, пытаясь отобрать аппарат.
– Ну, сейчас точно затопчут, – подумал я. Затрещала рубашка.
– Охрана! Охрана! – побежал я к выходу. Гнаться за мной никто не стал, люди опешили, встали на месте, и я тоже.
– А че, без охраны никак? Ссыкло? – первым нарушил повисшее молчание Юра.