Паскоал же чувствовал, что всё идёт не так, как ему хотелось бы, но именно поэтому не старался вникать и узнавать о дальнейших планах Капиту. Ему ничего не говорили, а он и не спрашивал. Хотя время от времени вздыхал:
– Я уверен, Эма, что Капиту не говорит нам всей правды. Как это больно!
– Она взрослая и имеет право на свою личную жизнь, – снисходительно отвечала Эма, твёрдо уверенная, что тепер-то она знает про личную жизнь Капиту всё до капельки.
В доме после приезда из Пакету воцарились мир и покой, и все от души ими наслаждались.
Эма пожелала посмотреть новую квартиру, и Орланду отвёз её вместе с Капиту. Обращался он с ней очень уважительно, квартиру показывал с удовольствием, потому что ему и самому чрезвычайно нравилось быть таким щедрым и великодушным. Эма осталась довольна всем – и квартирой, и будущим своей дочери.
– Попомни мои слова, доченька, многие тебе ещё позавидуют! Ты нашла свою удачу и держись за неё! – таково было жизненное напутствие матери.
Ирис продолжала бороться за Педру на свой особый, свойственный ей лад. Теперь она всячески донимала Синтию, добиваясь того, чтобы жизнь для неё на конном заводе стала невыносимой и, она уволилась.
– Убрала же я с дороги жену Педру, – заявила Ирис Сокорру, – и эту уберу!
Она особенно злобствовала потому, что отношения Синтии и Педру обрели своеобразную стабильность. Педру по-прежнему стремился к Синтии, а она уже не убегала от него, не принимала глобальных решений, а поступала так, как ей в этот момент хотелось: иногда оставалась с ним, иногда нет. Она чувствовала себя свободной, потому что приняла своё влечение к Педру, человеку ей душевно не близкому, и не корила себя за это.
«Мне нужно прожить его до конца, – говорила сама себе Синтия. – Раз оно есть, оно для чего-то нужно. Для чего, я пойму потом».
Она старалась не замечать Ирис, которая постоянно возникала перед ней и осыпала её грубыми нелепыми оскорблениями.
Синтия только изумлялась, откуда в этой девочке столько злобы и грязи.
А Ирис неистовствовала – иначе, как «подстилка», она Синтию не называла и рассказывала о ней гадости всем подряд, неизменно удивляя окружающих, которые прекрасно относились к деловой, приятной и добросердечной Синтии.
Педру, видя Ирис, реагировал на неё болезненно и рычал что было мочи:
– В комнату! Отправляйся к себе в комнату!
На все её заигрывания и призывы он отвечал однозначно:
– Марш к себе, соплячка! Чтобы духу твоего здесь не было!
И потом вздыхал про себя: «Навязалась на мою голову, сиротка! Да она любого в гроб вгонит!»
Между тем Ирис не только допекала окружающих, она иногда думала и о своём будущем тоже, и, думая о нём, записалась на платные курсы, которые готовили абитуриентов к поступлению в специальные учебные заведения.
– Мало ли, какую я выберу себе профессию, – говорила она. – Может, буду ветеринаром, а может, строителем.
И как ни странно, учёба у неё шла успешно, она прекрасно справлялась с точными дисциплинами, что очень возвышало её в собственных глазах.
После очередной контрольной по математике, написанной на пятерку, она говорила Сокорру:
– Я талантлива и непременно добьюсь успеха. Педру ещё будет есть крошки с моей ладошки. Я нарожаю ему кучу детей, и он будет страшно доволен.
Но Педру пока и не помышлял о детях, его куда больше заботило то, что Синтия никогда не оставалась у него ночевать. Всякий раз, когда она опаздывала на работу, а опаздывала она довольно часто, он говорил ей ворчливым тоном:
– Этого могло бы не быть, если бы мы с тобой остались спать в постельке.
– Это могло бы быть, если бы ты жил один, – отвечала ему Синтия.
И на это Педру нечего было возразить: Ирис вопила бы у них под дверью целую ночь, это точно!
В последнее время, однако, Ирис и Синтия отступили на задний план, а беспокоился Педру прежде всего о состоянии здоровья Камилы. Ездить в больницу он не всегда мог, но каждый день туда звонил и узнавал новости. Если ему удавалось поговорить по телефону с самой Камилой, у него целый день было хорошее настроение, но чаще он перезванивался с Эленой, потому что Камила чувствовала себя неважно и находилась в полудрёме.
Сезар объяснил, что после химиотерапии наступает особая стадия, когда у больного резко ухудшается самочувствие и ослабляется его иммунитет. В этот период нужно особенно бережно обращаться с больным и ограждать его от всех контактов, потому что они могут оказаться для него смертельно опасными. Но через две недели иммунная система, как правило, восстанавливается, и пациент сразу же чувствует себя гораздо лучше.
Все близкие Камилы с трепетом и надеждой ждали, когда кончатся эти бесконечные две недели. Камила находилась в полудрёме, а все вокруг ходили на цыпочках и ждали, когда она проснётся и что скажет Сезар. Элена время от времени обращалась с горячей молитвой к Господу Богу, прося Его о здоровье для Камилы.
– Избавь её и меня от испытаний, – молилась Элена. – Мы достаточно всего пережили! Избавь меня и её! Избавь! Избавь!
