– Извини, что из-за меня ты пропустила мессу…
Она прижала палец к губам:
– Тсс! Не разговаривай, Рири.
– Хорошо, мама.
Все было так же, как когда-то в Бареже. Бареже, Ницца, Ламалу, Амели-ле-Бен… Столик у кровати, заставленный бесполезными лекарствами, запах болезни. Он как будто снова вернулся в далекое детство. Париж, Монмартр, его студия, «Нувель», «Риш», улица Пти-Шампс, Натансоны и даже Аркашон… Все это казалось таким далеким, словно и не было этого никогда. Возможно, это лишь сон, долгий, долгий сон, от которого он очнулся только что – наполовину парализованный, с сединой в бороде. И мать по-прежнему сидела у его кровати, только она очень постарела, пока он спал…
– Тебе удобно, дорогой?
На этот раз она заговорила первой, улабаясь ему одними глазами, как могла делать только она. И еще этот ее ласковый голос!
– Да, мамочка.
Снова молчание.
Он смотрел, как она вяжет. Мама и ее бесконечное вязание. Давным-давно, в замке она вышивала. А в тот день, когда он рисовал ее портрет и она сказала, что он должен идти в школу, в руках у нее было шитье… Вязание для нее заменяло веер, которым можно было скрыть свои мысли, не дать окружающим увидеть отчаяние в ее глазах… Интересно, что стало с теми вещами, которые она постоянно вязала? С теми маленькими носочками, платочками, детскими одеяльцами? Скорее всего, отдавала в приют. Какой-нибудь малыш будет спать под этим розовым одеяльцем, которое она вязала сейчас…
– Мам?
– Да, дорогой?
– А что стало с Денизой? Она вышла замуж?
– Да. За морского офицера. У них сейчас трое детей.
– Ты знаешь, я совсем не хотел…
И снова она приложила палец к губам. Знала, что он хотел извиниться за все доставленные ей неприятности и боль.
Еще какое-то время Анри пытался припомнить дни, проведенные с Денизой, прогулки в голубом экипаже, ее портрет, но с удивлением обнаружил, что почти не помнит ее лица. Он лишь помнил, что волосы у нее были такие же золотисто-каштановые, как и у его матери. Со временем умирают даже воспоминания.
Было странно лежать здесь, дожидаясь прихода смерти, когда твой рассудок ясен, у тебя ничего не болит, если не считать онемение с правой стороны тела – там, где ты был уже мертв. Это походило на спуск по лестнице. Большая часть мира уже перестала существовать. Например, ты уже точно знаешь, что больше никогда не увидишь тополя в саду, вьющиеся розы на террасе, плывущие по небу облака.
Большая часть Мальрома отошла в небытие. Он уже больше никогда не будет лежать в своем шезлонге. Ему никогда не пригодятся многочисленные костюмы, и он не будет опираться на свою короткую тросточку с резиновым наконечником, которую так часто проклинал. Бедная маленькая тросточка, что будет с ней? Возможно, ее отдадут какому-нибудь несчастному малышу-калеке? И он уже больше никогда не выдавит краску из тюбика, не возьмет в руки кисть. Мертвые не пишут картин, им это без надобности…
А может быть, в Раю – вероятно, самое замечательное в вере то, что она дает простор для фантазии, – может быть, в Раю тоже имеется свой Монмартр, свой небесный район Бьютте. А почему бы и нет? Ведь говорят же, что небес несколько, так, возможно, там есть и свои районы. Этот небесный Монмартр, скорее всего, находится на самом краю Рая, являясь своего рода пригородом, так сказать, Раем третьего класса, куда Бог определяет тех людей, с которыми не знает, что делать, а в ад послать рука не поднимается. Это художники, такие как Винсент, Анри Руссо, Дебютен, члены Общества… Такие люди, как Агостина, Жюли, папаша Пюдэ, Большая Мария. Натурщицы, модистки, белошвейки… А еще такие, как Гастон, Тремолада, Танги, папаша Котель, Сара и даже бедняжка Ла Гулю… Бедные шлюхи, что были так добры к нему; Берта, воскликнувшая когда-то: «Боже, так это же Анри!» Месье и мадам Потьерон и жена Маруиса, трудившаяся в поте лица, потому что ей очень хотелось, чтобы ее супруг добился-таки успеха. И даже Мари, ибо, подобно Марии Магдалине, она была безнадежно влюблена, любила отчаянно и страстно, а Бог не может низвергнуть в ад человека за то, что он слишком сильно любил другого человека… Так что если такой Рай существует, то он непременно попадет туда.
– Мама!
– Да, мой милый.
– Мама, я тебя люблю.
– Я знаю. – И снова она улыбнулась одними глазами. – И я тоже тебя люблю. Очень-очень.
– Именно это ты сказала в замке, когда отчитала меня за монсеньора архиепископа.
– Пожалуйста, не разговаривай, не трать силы.
– Ну, совсем немножко… Мне совсем не больно говорить… Помнишь ту книгу «Антология японской гравюры»? Непременно сохрани ее. И еще насчет моих картин… Ты видела лишь несколько из них, но поверь мне, в них нет ничего неприличного и постыдного. Они правдивы, а правда иногда бывает весьма неприглядна… Доверься Морису, пусть он сам позаботится обо всем. Он знает, что делать, он все понимает…