И, словно догадавшись, что речь идет именно о ней, девица раздавила сигарету в пепельнице, поправила боа, выложила на столик деньги за обед и направилась к выходу.
– Да что с тобой такое? – Рашу угрюмо разглядывал Анри.
– Ничего. Я просто сказал, что у нее интересное лицо. И все. Было бы неплохо ее нарисовать. У некоторых людей лица непроницаемые, словно стены, а у других они как окна. Сквозь них видно душу. Ладно, не обращай внимания. Ты говорил о том, что Икара надо хорошенько вылизать…
– И все-таки угодишь ты в историю, – печально констатировал Рашу, вид при этом у него был самый серьезный, а взгляд мрачным. – С чего это тебе вздумалось переводить краски на шлюху? Только потому, что у нее зеленые тени на шее и лицо как окно?
– Я этого не говорил, я имел в виду…
– Заткнись и дай мне закончить! Ладно, предположим, нарисовал ты эту девку, ну и?.. Что ты будешь делать с такой картиной? Продашь? Да кто ее купит? Выставишь? Но где? Кому нужен портрет шлюхи с Монмартра?
– Никому, наверное. И все равно работать над таким портретом было бы куда интереснее, чем над твоей дурацкой кавалерийской атакой или мальчиком, ворующим варенье. И даже над Икаром, если уж на то пошло. Неужели ты никогда не рисовал просто так, для себя? Просто потому, что тебе хотелось что-то сказать своей работой? В детстве я постоянно рисовал мать и приставал ко всем с просьбой попозировать.
– А теперь? – Рашу говорил словно прокурор, пытающийся подловить свидетеля на несоответствии в показаниях. – Теперь тебя больше не привлекает Салон, ты это хочешь сказать?
– Нет. Я возненавидел живопись. С души воротит при одной только мысли о бесконечных Венерах и Дианах, которых нам приходится рисовать в мастерской. И почему композиция всегда должна быть в виде треугольника? А это дурацкое вылизывание? Кто сказал, что нужно непременно вылизывать каждый мазок? Кто так решил? Почему я не могу рисовать то, что мне хочется? И делать тени синими или зелеными, если именно такими они мне и видятся – сине-зелеными? Почему?..
– Потому что не можешь! – громогласно оборвал его Рашу. – Ты рисуешь то, что тебе велит Кормон, и делаешь это так, как он того требует, иначе тебя никогда не впустят в Салон. А если ты не попадешь в Салон? Знаешь, что это означает? Можешь распрощаться с мечтой стать художником.
– Да, ты прав, – кивнул Анри. – Сам не знаю, что это на меня нашло. Не волнуйся. Я вылижу своего Икара и прорвусь в наш дурацкий Салон, даже если это будет стоить мне жизни.
Мелодичный звон колокольчика на двери невольно заставил их обернуться. В ресторан вошли двое посетителей.
В первом Анри узнал Тео Ван Гога, управляющего галереей «Гупиль».
– А кто это вместе с ним? – шепотом поинтересовался он у приятеля.
В ответ Рашу недоуменно пожал плечами:
– Полагаю, какой-то бродяга, которого он из жалости собирается накормить обедом.
Наряд широкоплечего спутника Тео состоял из забрызганных краской бархатных брюк и поношенного синего свитера, обтягивающего могучую грудь. Он был без шляпы, и его непокорные засаленные локоны ниспадали на лоб. Переступив порог, незнакомец бросил на пол недокуренную сигарету, обвел мутным взглядом комнату и вразвалочку направился к ближайшему столику.
Завидев студентов, Тео Ван Гог поспешно извинился перед спутником и направился к ним.
– Вот вы-то мне и нужны! Можно присесть? – Он выдвинул стул и бросил через плечо: – Поль, заказывай, что хочешь. Я уже отобедал.
– Кто это? – спросил Рашу.
Тео подался вперед и понизил голос:
– Поль Гоген. Раньше был маклером, но бросил все, чтобы стать художником.
– Ну и дурак! – убежденно вздохнул Рашу.
Тео сокрушенно покачал головой:
– Если бы только он один. Вот мой брат тоже вбил себе в голову, что ему непременно нужна живопись. Он перепробовал много профессий, но так ни на чем и не остановился. Одно время он собирался стать проповедником, и он жил среди бельгийских рудокопов. Но надолго его не хватило.
– А сколько вашему брату лет? – невинно поинтересовался Анри. И тут же пожалел о вопросе, ибо Тео смущенно покраснел.
– Тридцать три! Слишком много, чтобы учиться живописи. Хотя, с другой стороны, я вообще не уверен, что его это всерьез захватит. – Немного помолчав, он провел изящной рукой по рыжим волосам. – И все-таки он мой брат, и мне хочется сделать все, что в моих силах. Он написал, что приедет в Париж после Рождества, и я записал его к Кормону на второй семестр.
Теперь он смотрел на друзей почти умоляюще.
– Пожалуйста, не обижайте уж его. Ну, я про эти ваши студенческие шуточки и розыгрыши. Он очень чувствителен и обидчив по натуре. Не насмехайтесь над ним, над акцентом и возрастом.
– А как его зовут?
– Винсент. Винсент Ван Гог. Вы его сразу узнаете. У него рыжая борода, как у меня, – с улыбкой добавил Тео. – А еще он просто замечательный парень. Сами убедитесь, когда познакомитесь с ним поближе.
На следующий день Анри отправился в лавку папаши Танги на улице Клозель, чтобы закупить краски и холст, необходимые для задуманной им салонной картины.