— Муля! — вдруг прервала рассказ о глубоком рыхлении пахотного горизонта Анна Васильевна и с таинственным видом взглянула на меня, — я решила сделать тебе подарок!
Я насторожился.
Анна Васильевна схватила какой-то горшок и протянула мне:
— Вот! Это вам. Подарок!
Я с благодарностью принял дар, рассматривая растение, с виду похожее на засушенного кудрявого гипертрофированного кузнечика.
— Очаровательно! — сказал я дипломатичным тоном.
— Это кориантес! — дрожащим голосом молвила Анна Васильевна. — Мне его из Колумбии привезли.
Я выслушал лекцию о способах опыления кориантеса, и мы вернулись пить чай. При этом я прижимал к себе горшок с кузнечиком и имел мечтательный вид.
Я был настолько окрылен этим подарком, что вполне благосклонно съел блины, собственноручно нажаренные Валентиной. Выпил две чашки чая. И даже почти искренне похвалил, когда Валентина спела для меня песню.
Домой я приехал счастливый и умиротворённый. Наличие у меня кориантеса примирило со всем остальным несправедливым миром. Я настолько размяк душой, что даже не сопротивлялся, когда Надежда Петровна категорическим голосом сказала, что на следующей неделе мы с Валентиной идём в театр.
Дома я поставил кориантес на шкаф. Запретил Дусе даже смотреть в его сторону и громко дышать и сразу уснул.
А на работе, отбившись от рутинных рабочих задач, я сразу же отправился к Секретарю Изольде Мстиславовне. Как и договаривалась, через час после обеда.
В приёмной была тишина. Большаков отбыл по делам, а остальные коллеги предпочитали обходить это место по широкой дуге.
— Изольда Мстиславовна, — поздоровавшись, торжественно сказал я, — я хочу подарить вам это. Мне почему-то кажется, что вы оцените.
И я протянул ей горшок с монструозным кузнечиком.
— Кориантес⁈ — всплеснула руками Изольда Мстиславовна и побледнела, как полотно, — Иммануил Модестович… но это же! Это же! Неужели?
Казалось, она вот-вот упадёт в обморок.
— Да! Его прямо из Колумбии привезли, — скромно добавил я, — мне показалось, что вы оцените.
Изольда Мстиславовна оценила и теперь смотрела то на кузнечика, то на меня с одинаковым выражением блёклых глаз. И выражение это колебалось от восторга до самозабвенного исступления.
Мы разговорились. Мы стали друзьями и практически родственниками. А когда оказалось, что наша точка зрения на борьбу с чёрной плодовой мушкой абсолютно совпадает, Изольда Мстиславовна готова была усыновить меня.
В общем, проговорили мы взахлёб почти до конца рабочего дня.
И уже к концу смены я стал обладателем бесценной конфиденциальной информации о жизни, привычках и проблемах Большакова. Теперь я знал, какие ушные капли предпочитает Иван Григорьевич, почему он не любит крыжовник и как зовут его пса. Теперь я знал всё!
Улыбаясь, словно мартовский кот перед полной миской жирной сметаны, я вернулся к Козляткину и прямо с порога заявил:
— Сидор Петрович! Я разработал стратегию и готов её вам рассказать!
Я сидел в своей комнате, за столом, размышлял о сегодняшнем разговоре с Козляткиным, и сосредоточенно точил ножи.
Дуся уже дня два или три подряд ворчала, ворчала, и я не выдержал. Так-то у нас во дворе периодически появлялся вечно угрюмый дед Никита. Он точил всем ножи, ножницы, делал всяко-разную мелкую починку — от примусов до шпульных колпачков (не знаю, что это такое, но соседки обсуждали и я услышал). Говорят, мог даже часы починить, если не очень сложная поломка была. А в последнее время его давно что-то не было, ножи затупились, поэтому Дуся ворчала.
И вот я решил спасать ситуацию и точил по старинке, бруском.
И, как обычно, в дверь постучали.
— Открыто! — буркнул я, не прерывая занятия.
В комнату заглянул Герасим.
— Дарова! — сказал он и спросил, — Не помешаю?
— Заходи, — кивнул я.
После того случая с неудавшимся самоубийством, Герасим сильно изменился. Сейчас он был чисто выбрит, подстрижен, одет в чистую рубашку с накрахмаленным воротничком и в видавший виды костюм, но опрятный и отглаженный. Пахло от него одеколоном, а ботинки были начищены до блеска. И главное, он был абсолютно трезв (после того случая, справедливости ради, следует отметить: пьяным или выпившим я его ни разу не видел).
— Чай будешь? — спросил я, и, зная, что он вечно голодный, добавил, — там Дуся картошки с грибами натушила. Будешь?
— Благодарствую, Муля, — степенно ответил Герасим, — но я уже поужинал. А вот поговорить хочу.
— Давай поговорим, — кивнул я, продолжая точить нож.
— Муля, ты брусок неправильно держишь, — вздохнул Герасим и строго сказал, — дай сюда.
В его ловких руках брусок порхал, словно бабочка-ночница, туда-сюда. Уже через пару минут все ножи были наточены до идеального состояния.
— Ты только бабе своей скажи, Евдокии, а то порежется ведь, — предупредил Герасим.
— Благодарю, — сказал я и добавил, — что-то давно не видно тебя было.
Тот посмотрел на меня с мрачным видом и признался:
— Так я же в деревню ездил, Муля.
— В какую деревню? — сначала не понял я.
— К Валюхе, — вздохнул Герасим.
— И как там она? Как приняла тебя? — от удивления я обо всём забыл, даже о Козляткине с его проблемами.
