— Садись, — гостеприимно предложил я, — ты, небось, с дороги?
Жасминов смущённо кивнул и вильнул взглядом.
— Сейчас ужинать будем. Дуся тут что-то такое настряпала, думаю, будет вкусно.
Жасминов шумно сглотнул и посмотрел в сторону столика с кастрюлькой жадным взглядом.
— Представляешь, она на меня обиделась и больше не разговаривает, — покаялся я, видя, что он словно не в своей тарелке, — ужин-то приготовила, а не даёт есть. И молчит. Я тут уже весь изголодался. А она молчит. Так что хорошо, что ты пришёл и спас меня от голода. Сейчас мы с тобой наедимся. И она ничего мне сказать не сможет, потому что у меня гости.
После моего такого вот монолога Жасминов чуть приободрился.
Я обнаружил в кастрюльке рагу с петушком и молодой зеленью. Пахло аппетитно.
Я наложил себе и Жасминову по тарелкам и поставил на стол.
Пока я резал хлеб, Жасминов в два-три захода выел всю тарелку и опять смотрел голодными глазами.
Нет, он не просил добавки, просто бросал на мою тарелку столь кровожадные взгляды, что ой.
— Ты уже? — спросил я, выкладывая хлеб на стол, — давай я тебе добавки добавлю?
— Да ну что ты… — замялся Жасминов, но притворно. Он явно был всё ещё сильно голоден.
Я наложил ему полную тарелку с горкой и поставил перед ним.
Жасминов опять схватил ложку, в другую руку — сразу два куска хлеба и принялся наяривать, аж за ушами трещало.
— Мммм… — промычал он с набитым ртом, — фкуффно!
— Ты ешь давай, — кивнул я, — а я чайник поставлю. Попьём чаю. Тут Дуся что-то сладкое испекла. Так что сейчас попробуем.
Я раскочегарил примус и, пока ставил чайник, бросал искоса взгляды на соседа.
Он изменился, как я уже говорил. Ел он жадно, почти не жуя, заглатывал всё большими кусками и сразу же торопливо хватал новые куски.
Создавалось впечатление, что он долго-долго голодал и вот, наконец, дорвался до еды. Да и внешне, он сильно захирел и отощал.
Наконец, Жасминов насытился и, устало отдуваясь, привалился к спинке стула.
— Ты что, да как? — спросил я, посчитав, что теперь уже можно и порасспрашивать.
— Да вот, вернулся… — уши Жасминова густо запылали.
— Вот и хорошо, — кивнул я, видя, что ему неловко.
— А эти… — Жасминов скосил глаза в сторону комнаты Пантелеймоновых.
— После вашего побега, Гришка сжёг твой театр. Его поймали. Судили, посадили. А Кольку забрала Полина Харитоновна в деревню, — отчитался я.
— Как сжёг? — побледнел Жасминов, проигнорировав новость о Кольке.
— Да не сжёг он, — махнул рукой я, — хотел сжечь, но его вовремя поймали. Так что только за намерение, можно сказать, срок получил.
— А Лиля? — еле слышно прошелестел Жасминов.
— Лиля вернулась, немного пожила и уехала вслед за Гришкой. Его в колонию-поселение определили. Вот она и будет тоже жить там, в посёлке. Вместе с ним.
— Ей нельзя жить в таких условиях, — покачал головой Жасминов, — она неприспособленная. Пропадёт же.
— Они же там вместе будут, — развёл руками я, мол, такова селяви, — Гришка пропасть не даст. Уж он-то домовитый.
Жасминов кивнул:
— Но я рад, что она добралась сюда нормально и всё у неё наладилось.
Я комментировать не стал: развал семьи, судимость мужа и высылка его в колонию, жизнь в диких местах вдали от сына — вряд ли это можно назвать словом «наладилось».
— А ты как? Ты сюда надолго?
— Да я нормально, — сказал Жасминов неестественно весёлым неубедительным голосом.
Я как раз разлил свежезаваренный чай и поставил перед ним тарелку с кусками нарезанного то ли пудинга, то ли вообще какой-то непонятной запеканки. Цвет её был абрикосово-оранжевым. Но у Дуси всё вкусно, даже вот такая гиперболизация запеканки.
— А дальше что думаешь? — опять спросил я.
Жасминов отпил чаю, прикрыл глаза, явно смакуя, и, наконец, неспешно ответил:
— Да вот думаю, обратно здесь устраиваться как-то надо. Но совершенно не знаю, как и с чего начать. Вот пришёл сразу к тебе. Думаю, что ты мне обязательно совет хороший дашь. Ты всегда хорошие советы даешь, Муля, — неловко попытался подольстить мне он.
Вот только у меня иммунитет на такое.
Поэтому я сказал:
— Зачем так с Лилей поступил?
Жасминов понурился:
— Да кто же бы подумал, что вот так всё будет…
— А зачем её из дому сманил?
— Любовь… — пробормотал он.
— А теперь прошла любовь, увяли помидоры…– прокомментировал я.
— Ты ничего не понимаешь, Муля! — обиженно вскинулся Жасминов, — ты не представляешь, как с нею трудно! Кто бы подумал! Она же в деревне росла. А элементарно жрать готовить не умеет! Как её этот тиран-поджигатель терпел⁈
— Любовь, — ответил я, но Жасминов насмешливо фыркнул.
— Я не хочу наговаривать, Муля, но она только с виду трепетная лань. А так-то она фору ещё самой Полине Харитоновне даст.
— И тебе она дала, — усмехнулся я.
— И мне дала, — раздражённо повторил за мной Жасминов и быстро затараторил, — понимаешь, Муля, если бы я только знал, что она окажется такой, да я бы её по дуге обходил бы. Да я вообще в эту квартиру ни в жизнь не заселился!
Я промолчал.
— Кстати, а если они уехали, то кто теперь будет у них в комнате жить? — забеспокоился Жасминов.
