— Он виноват в том, что женился на такой, как Лиля. Нет, чтобы найти себе такую же, как он сам. Какую-нибудь швею-мотористку или повариху. И жил бы припеваючи. Но нет, ему нужна была трепетная Лиля. Хотя и это ладно. Может, тоже любовь. Но раз уж ты себе такую жену взял, изволь соответствовать. Но он не желал. Вот и результат.
Жасминов вздохнул.
Воспользовавшись моментом, я сунул ему в руки ключ от Лилиной квартиры (у меня был запасной) и выпроводил спать. А сам опять взялся за тетрадку.
Только проработал я недолго. Все эти разговоры выбили меня из колеи.
Я вышел покурить.
Ещё из коридора я услышал смех и голоса. Сначала не понял, чьи. Вроде как Белла должна быть сейчас на работе, в ресторане. А Муза эти дни ночует в коммуналке у своего зоопарковского жениха. Дуся ещё не вернулась.
Странно.
Я вошёл на кухню и удивлённо застыл: за столом сидел Жасминов и, красуясь, травил анекдоты. Рядом с ним, заглядывая ему в глаза, сидела девушка-колокольчик и радостно хрустально смеялась над его плоскими несмешными шуточками.
Я прищурился и насмешливо взглянул на Жасминова:
— Готовишься к новой жизни, я смотрю, да?
Того моментально сдуло. И мы остались с новой соседкой одни. Повисла пауза, пока я прикуривал от конфорки.
— Курить — вредно, — вдруг строго сказала она. При этом её милое личико нахмурилось, а носик, и так донельзя курносый, комично вздёрнулся.
— Вредно, — согласился я и добавил, выпуская дым в форточку, — как видите, я исключительно подвержен этой пагубной привычке. Поэтому меня нужно спасать и перевоспитывать. Но, увы, некому.
Я печально вздохнул и с надеждой посмотрел на соседку-колокольчика.
Но она даже не улыбнулась, лишь сердито сказала:
— Бросайте вы это дело. Нехорошо!
И вышла из кухни. Со стороны её комнаты послышались голоса. Опять, что ли, родители её ругаются? Это же её родители? Я так и не понял. А спросить не у кого.
События последних дней так меня закрутили, что я не успевал вообще ничего.
На кухню вошла сердитая Дуся и, подбоченясь, сказала:
— В общем так, Муля! Как себе хочешь, а из-за чего вы разругались с Адияковым, я хочу знать!
Я с интересом взглянул на неё. Нет, я и так понимал, что Дуся скоро всё узнает. По старой схеме: Адияков сейчас прибежит домой, весь в гневе, его там аккуратно обработает Надежда Петровна. А от неё уже всё, до последнего слова, будет знать и Дуся.
Я её троллил не просто так: было любопытно, сколь долго она выдержит. Поэтому я спросил, пытаясь сдержать смешок:
— Дуся, ты к маме ходила?
— Откуда ты знаешь? — захлопала глазами Дуся.
— Резко ушла, не сказала ничего, — я пожал плечами и таки усмехнулся, — сначала думал, что ты мусор понесла выбрасывать, но тебя слишком долго не было.
— Да вот, вспомнила, что обещала ей помочь с закваской, — заюлила Дуся и отвела взгляд.
Я не стал развенчивать её теорию, только заметил будничным тоном:
— И что мама тебе рассказала о нашем разговоре с отцом? Ругала меня или Адиякова?
Но ответа от Дуси я не дождался. Но не потому, что она не хотела отвечать, а потому, что пришла расстроенная, вся в слезах, Белла. Она заглянула ко мне и, рыдая, сказала:
— Всё, Муля, амба!
— Что случилось? — взволнованно всплеснула руками Дуся. Беллу она недолюбливала, но тут такое событие: не часто можно увидеть Беллу в слезах.
— Да Тарелкин….
— Какие тарелки? — не поняла Дуся.
— Не тарелки, а Тарелкин! — устало фыркнула Белла, — директор ресторана.
Она опять зарыдала, некрасиво вытягивая шею и размазывая тушь по щекам.
И я понял, что дело плохо. Обычно, когда женщины плачут, они роняют слезинки деликатно, чтобы легонечко скатилась по щеке и не дай бог не потекла тушь. А тут Белла сама, добровольно, её размазывает и не обращает никакого внимания, что уже стала похожа на панду.
— На вот! — Дуся пихнула ей в руки чистый носовой платок и почти силой усадила за стол, — щас я тебе чайку сделаю. Сладкого-сладкого. Всю досаду вмиг смоет. Не плачь, всё пройдёт…
— Не пройдёееееет! — опять зарыдала Белла.
Она, всхлипывая, уткнулась лицом в платок, её плечи содрогались от рыданий. Я чувствовал, как в воздухе сгущается напряжение. Белла была с характером, да что говорить, вздорная, эгоцентричная, но при этом, безусловно, талантливая пианистка. Если директор ресторана пошел с нею на конфликт — значит, причина была серьёзная.
Белла опять всхлипнула. Видеть её в таком состоянии было… тревожно.
— Рассказывай по порядку, — велел я, пока Дуся, хлопотливо подвинула к ней стакан сладкого чая. — Что натворил этот Тарелкин? Только давай без прелюдий. Говори кратко, ёмко и по существу.
Белла шмыгнула носом, сделала глоток и начала, прерываясь на всхлипы:
— Он… Он вдруг начал придираться! Вот так, ни с того, ни с сего. Говорил, что я играю слишком мрачно, что клиенты хотят весёлые шлягеры, а не мои мрачные завывания. А потом… — её голос сорвался, — потом начал требовать, чтобы я выступала в этом… в этом дурацком костюме! С перьями и блёстками! Я же не цирковая обезьяна!
Дуся, стоявшая у тумбы с примусом, фыркнула:
— Ну, если честно, Белла, ты и в обычной жизни любишь блеск. Вон, серьги-то какие.
