А смуглая девочка из архива (я забыл её имя) задорно выкрикнула из заднего ряда:
— Потому что ты болел, Муля! А мы тебя так ждали!
Я улыбнулся ей и продолжил:
— Нам необходимо поддерживать дух коллектива в Комитете. Нужно держать планку идеологической работы. Иначе всё рассыплется. И виноваты в этом будем именно мы!
Лица у девушек вытянулись, но, когда я им подмигнул, они поняли, начали переглядываться, заулыбались, закивали головами. Больше всех старались Оля и Надя — они всегда были в авангарде. То ли потому, что любили комсомольские собрания, то ли просто были неугомонными, то ли им нравились мои лекции.
— А когда у нас следующее собрание? — спросила кто-то из них, уже предвкушая, наверное, как это всё будет. — Может, сегодня в обед, как обычно?
— Нет, нет, товарищи девушки, — строго сказал я, — на обед я не могу. Во-первых, в обед нужно обедать — и вам, кстати, тоже. А во-вторых, я предлагаю провести собрание завтра прямо с утра. Сможете прийти на полчаса раньше? Мы ведь должны ещё обсудить, как добиться успеха.
— Конечно! Конечно! — одобрительно зашумели девчонки, оживлёно переговариваясь.
Я договорился с ними и, довольный тем, что замутил такую аферу. Вот теперь-то я начну новую начальницу ставить на место.
Краем глаза я увидел лицо Лёли Ивановой — вытянутое и словно злое, как будто она ждала чего-то другого. Она смотрела на меня с непонятным выражением. Словно хотела понять — что я задумал. С ней также предстояло ещё много мороки.
Я уже собрался уходить, но тут меня окликнула Надя:
— Подожди, Муля! А какая тема будет в лекции?
Я задумался, немного постоял и ответил:
— Ну, у нас два варианта: «Как стать красивой и всем нравиться», и второй вариант… — я хитро посмотрел на них, — «Механика успеха. Секреты и тонкости».
— Второй! Второй! — зашумели девчонки.
— Ну хорошо, — кивнул я, — для меня без проблем. Мы можем сначала поговорить об этом, а в следующий раз — о красоте.
Так мы договорились и разошлись.
Они отправились работать, а я — к Козляткину.
При виде меня шеф покраснел, потом побледнел, потом лицо его стало сердитым, и он воскликнул:
— Где ты пропадаешь, Муля⁈
На это я пожал плечами и ничего не ответил. Я уже давно понял: с Козляткиным лучше вот так. Он тогда сам всё вывалит.
— Сколько можно шляться! Ты доиграешься! — сердито воскликнул он. А потом зарядил нотацию минут на двадцать.
Монолог Козляткина продолжался и продолжался. Он говорил о дисциплине, о морали, о доверии, о том, что я обязан быть примером для других, хотя сам-то он никогда так не делал. И всё это время я терпеливо выслушивал, не перебивая, ни разу даже не подняв голос.
Когда он немного успокоился, я сказал:
— Сидор Петрович… в общем, тут такое дело — у меня больше нет мотивации работать дальше. Я написал заявление по поводу увольнения.
Он замер. На секунду показалось, что он даже задержал дыхание. Потом рассмеялся коротко и зло:
— Муля, ты только грозишься этим постоянно. И уже в который раз? Один раз ещё это действовало, второй — более-менее. Сейчас я уже к этому отношусь скептически. Привык, знаешь ли, к твоим угрозам.
— Как вам угодно, Сидор Петрович, — пожав плечами, сказал я, — но я предательство не приемлю.
— Предательство? — возмущённо переспросил он, чуть повысив голос. — Это ты о чём?
— Вы сами прекрасно знаете!
— Муля, ты на меня обижаешься за квартиру? — примирительно произнёс он.
— Да, Сидор Петрович. Именно за нее.
— Так вот пойми, надо было так сделать, чтобы проект вернулся к нам. Без этого не получилось бы…
— Этот проект и так бы к вам попал, — перебил его я. — Эдак или иначе. Просто вы решили сыграть свою игру, Сидор Петрович. А в результате пострадал я.
— Я ни в какой мере не собираюсь там жить, — сказал он, замявшись. — Мы через неделю проведём акты, комиссию, приёмки, всё, как положенно — и в эту квартиру поселим тебя.
Я демонстративно промолчал.
— Скажу так, — добавил он, как бы оправдываясь. — Я знаю, что ты хотел именно эту квартиру. Именно на Котельнической. Поэтому и провернул такую схему. А в результате она достанется тебе.
— Посмотрим, — неопределённо пожал плечами я. — Всё равно придётся две недели отрабатывать. Как раз за это время и станет всё ясно.
— Если ты получишь квартиру — ты останешься? — спросил он демонстративно равнодушным голосом, но, если присмотреться, то видно было, что он страшно нервничает.
— Конечно, — кивнул я.
Козляткин торопливо вытащил носовой платок в крупную клетку и нервными движениями вытер взмокший лоб.
— Тогда иди работай, Муля, — сказал он, стараясь скрыть облегчение.
Я кивнул, а про себя усмехнулся: он за эти два дня всё хорошо обдумал и понял, что явно погорячился. И что временная победа, вызванная его жадностью, не принесёт ему победу вдолгую.
— И ещё, Муля! — вдруг «вспомнил» он, когда я уже собрался уходить, — Иван Григорьевич о тебе спрашивал. Уже два раза, между прочим.
— Злой? — спросил я.
— Не знаю. Наверное. Но он всегда злой. Особенно после того, как тебя отстранили от проекта и туда влез Завадский.
— Я схожу к нему, — пообещал я.
