— Ты прав, Муля, — рассмеялся Жасминов, выглядывая в окно, — вон побежал как. Только пятки сверкают.
Мы перерыли все скудные пожитки певуна великой литературушки, но ничего так и не нашли.
— Пусто, — развёл руками Жасминов. — Жаль Фаину Георгиевну.
— Удивительно, — сказал я, — судя по обстановке, он руководствуется принципом «художник должен быть голодным». Вот только куда он такую огромную сумму за две недели мог подевать? В нашей стране и покупать-то особо нечего.
— Может, прокутил? — предположил Жасминов, с небольшой ноткой зависти в голосе.
— Скорее всего или долг отдал, или в карты проиграл, — хмыкнул я.
— Так что денежки тю-тю, — поддакнул Жасминов.
— Почему тю-тю?
— Глыба сбежал, а в комнате денег нету.
— Ничего. Он скоро мне их сам принесёт, — заржал я. — Ещё и с процентами.
— Как?
— А вот так, — я аккуратно собрал в стопочку разбросанные листы с черновиком великой пьесы по свиноводству. Немного порылся в пухлых папках и выудил оттуда ещё пьесу о мелиорации зернобобовых. И заодно прихватил рассказы — что-то о трудовых буднях героических прессовщиков керамзитобетонных смесей. И ещё какую-то дичь. Взял и отпечатанные листы, и черновики. Чтоб уж наверняка.
— Зачем тебе это? — удивился Жасминов.
— За эту макулатуру Эмиль Глыба вернёт всё, до копейки. Ещё и сверху приплатит.
Я оставил на опустевшем столе записку: «Слушай сюда, мерзавец! Ты знаешь, где меня найти. Меняю всю твою макулатуру на те деньги, которые ты обманным путём выманил у Ф. Г. Так что приходи меняться. Но не тяни. Даю ровно сутки. Иначе каждый день я буду сжигать одну главу пьесы или рассказ. Как Гоголь вторую часть „Мёртвых душ“. Или вообще — начну публиковать их в литературном журнале под своим именем!».
— Думаю, это его здорово мотивирует, — рассмеялся я и предложил, — пошли отсюда. Пока этот великий деятель милицию не привёл.
— Пошли, — вздохнул Жасминов и добавил, — только к нам я не пойду. Вдруг действительно родственники Валентины припрутся. Махну сразу к Вере. Если что, ищи меня там.
— А если она в ресторане?
— Рано ещё для ресторана. А если и там, то схожу к ней за ключом, — ответил Жасминов, — ты, главное, за наш уговор не забудь. Воспитывай быстрее пацана, купи нам билеты, и мы поедем.
Я клятвенно обещал, что тянуть не буду.
Распрощавшись с Жасминовым, я вышел из общаги, и понял, что у меня есть ещё одно неоконченное дело. Завтра я обязательно зайду к Мише Пуговкину — где бы он ни прятался, где бы ни пропадал, я его всё-таки найду и нормально поговорю. Мне самому надоело, что этот проект так застопорился. И хотя я уверен, что рано или поздно я заберу его обратно — вопрос только в том, когда. Возможно, завтра. Возможно, через месяц. Возможно, когда кто-нибудь «наверху» споткнётся в сценарии и поймёт, что всё катится не туда. Но на данный момент я ничего точно сказать не могу.
Поэтому, чтобы Миша прекратил заниматься ерундой и бухать, я решил отправить его вместе с Жасминовым и Ярославом к Печкину. Уж там, в деревне, он, человек с крестьянской жилкой, так сказать «от сохи», может немножко воспрянет. Вздохнёт полной грудью, посмотрит на звёзды, послушает, как мычит корова, и вспомнит, что жизнь — она не только в бутылке. Может быть, тогда он осознает, что такое ответственность. Что такое работа. И я очень надеюсь, что там он перестанет пить. А если нет… Ну, тогда буду применять кардинальные меры…
Я шел по улице домой и предавался размышлениям о том, что я сейчас буду делать. Думал, как бы мне половчее построить разговор с Ярославом…
— Муля… — Вдруг услышал знакомый голос.
Обернувшись, я увидел Изольду Мстиславовну. Она смотрела на меня отнюдь не приветливо, как обычно, кутаясь в бесконечные шарфы и палантины.
— Здравствуйте, Изольда Мстиславовна, — с улыбкой сказал я, — время вроде ещё не столь позднее, а вы уже идёте домой.
Странно, но Изольда Мстиславовна лишь печально усмехнулась:
— Да вот, Муля, Ивана Григорьевича вызвали «наверх» по делам, его точно до завтра на работе не будет. И я сейчас абсолютно свободна… Полностью свободный вечер. Вот решила пораньше домой вернуться. Займусь хоть своими цветами. Заодно пересажу те вазоны, что ты мне так любезно подарил.
Она многозначительно и даже чуть насмешливо посмотрела на меня, но я даже не смутился.
— Ах, Муля, ты даже не представляешь, как у меня цветёт меланжевая орхидея, — и старушка защебетала о растениях, вываливая на меня потоки совершенно ненужной и скучной информации.
А я стоял и терпеливо переносил всё это. Почему-то подумал, что пьесу Эмилия Глыбы она бы восприняла вполне благосклонно.
Я вежливо слушал весь этот поток сознания, не перебивая, потому что прекрасно знал: ей хочется хоть кому-то выговориться, ведь никто из окружающих ее увлечений не разделял.
Когда новости о секретах правильной внекорневой подкормки чуть иссякли и пошли на спад, я решил подкинуть дровишек и процитировал фразу из материалов к повести вышеупомянутого Эмилия Глыбы, которую давеча видел у него на столе и даже прихватил кое-какие фрагменты с собой:
