— Поговори с ней, Муля, — с облегчением сказала Дуся, и торопливо слиняла на кухню. Хитрая. Сама сбежала, а меня бросила наедине с рыдающей женщиной.
Больше всего я не люблю в женщинах — это слезы. Тогда они из меня могут верёвки вить, делать что угодно. Только бы перестали плакать.
Тем временем Валентина высморкалась в большой платок и посмотрела на меня заплаканными несчастными глазами.
— Рассказывай, Валя, — велел я. — Что опять стряслось?
Она вздохнула, в последний раз всхлипнула и заговорила:
— Ты понимаешь, Муля… Я столько всего начудила… Столько ошибок наделала… Я опозорила себя, разрушила свою репутацию… Я опозорила родителей… Моему отцу на партийном собрании сегодня сделали замечательные… За недостаточное воспитание дочери…
— Уже и туда дошло? — удивился я. — быстро они. Интересно, кто стукнул?
— А ведь я всего лишь хотела… хотела… — она зарыдала снова.
Я постучал чайной ложечкой по чашке, привлекая её внимание:
— Подожди, Валентина. Не надо сейчас рыданий. Сформулируй, пожалуйста, что ты хочешь? Какой сама видишь выход из этой ситуации?
Я сел напротив. Посмотрел на нее. Она — на меня. Слёзы катились, но уже не так бурно. Где-то за стеной хлопнула дверь, сквозняк прошуршал по полу. Тишина стала гуще.
— Н-не з-зна-а-аю-у-уу… — зарыдала она вдруг опять.
— Знаешь, Валентина! Прекрасно знаешь! — рявкнул я (из-за недосыпа и всех этих разговоров, был я сильно нетолерантный). — Если ты пришла тут слёзы лить — то это к Дусе или к Музе. Они и порыдают за компанию, и пожалеют! А я тупо спать хочу. Так что давай, решай сама…
— Помоги мне найти выход… — всхлипнула она, торопливо уничтожая следы слёз.
— Вот так-то лучше, — проворчал я, — выход простой. Прекрати быть трусихой! Это недостойно советского человека!
— Я не трусиха!
— Трусиха! Иначе зачем ты постоянно убегаешь от проблем, вместо того, чтобы взглянуть им в глаза.
— Я просто не знаю, как это сделать, — прошептала Валентина и густо покраснела.
— Иди домой. Сядь напротив родителей — перед папой и мамой. И скажи: «дорогие родители. Я была не права. Я хотела, чтобы вы считали меня взрослой. И мне казалось, что, если я буду делать все вот эти вещи, вы поймёте, что я выросла. Но на самом деле мне просто хотелось, чтобы вы гордились мной и восхищались. К сожалению, у меня не вышло. И мне очень жаль, что так всё получилось. Извините меня».
— Это очень трудно… — перепугалась Валентина.
— Знаешь, Валя, — сказал я, — жизнь вообще штука жестокая. Особенно, когда ты женщина, и особенно, когда ты хочешь быть свободной. Тебя всегда будут осуждать. За всё. За то, что плачешь. За то, что не плачешь. За то, что любишь. Из-за того, что перестала любить. Но ты не дура. Ты просто человек. И если ты ошиблась — значит, ты живёшь. А кто не ошибается, тот ничего и не делает.
Она посмотрела на меня. Глаза были всё ещё мокрыми, но уже не пустыми. В них просыпалась надежда.
— Спасибо, Муля, — прошептала она.
А я только пожал плечами:
— Не благодари. Просто знай: завтра новый день. И ты можешь начать его с чистого листа. А твои родители тебя любить будут всегда. Что бы ты не чудила. И возьми, наконец, ты этот кексик! Дуся старалась, пекла. Зачем её обижать?
Валентина с удовольствием цапнула кексик и принялась жадно его есть.
А я решил воспользоваться ситуацией:
— И, кстати, если хочешь быть полезной и доказать, что ты взрослая — помоги мне.
— Чем помочь, Муля? — с готовностью вскинулась Валентина, даже о кексике забыла.
— Попроси отца соорудить какую-то справку задним числом, что якобы Орфей Жасминов где-нибудь работает. Да хоть дворником. А то его в тюрьму забрали и могут на несколько лет посадить за тунеядство. Он на днях, примерно послезавтра, если его выпустят, уедет в деревню к Печкину. Тот его на работу в клуб возьмёт. Но сейчас ему помочь нужно. А то загубят человека.
— Но папа и слышать о нём не хочет… — перепугалась Валентина.
— Значит, тебе задание — донести информацию до отца так, чтобы он захотел помочь нашему другу. Поняла?
Валентина задумчиво кивнула.
— А раз поняла — забирай кексик и иди домой. Я спать хочу, — проворчал я.
Рано утром, когда я только-только закончил вести комсомольское собрание — сегодня мы разбирали очень интересную тему, о преодолении страха выступать перед большим количеством людей, — я попросил Надю и Олю остаться.
— Что такое, Муля? — спросила довольная моим вниманием кареглазка и расцвела улыбкой.
Наденька просто смотрела на меня лучистыми глазами.
— Товарищи девушки, мне нужна ваша помощь, — сказал я. — Вспомните, пожалуйста, кто из наших комсомолок работает в отделе, который связан с журналами и газетами?
— Муля, ну ты что? Я работаю! — воскликнула Оля.
— Ну ты же в архиве, Оля.
— Я работала в архиве, — весело ответила она, — но уже неделю как перешла в другой отдел. Меня повысили до замначальника отдела. Ты всё пропустил, Муля со своими проблемами. Со своей Югославией…
— Конечно, конечно… — покаялся я.
— Готовишься в Югославию… Куда там тебе на нас, простых людей, смотреть, — поддела меня и Надя, отчего и сама смутилась, да так, что её веснушки стали ещё более заметными.
