Я искренне порадовался за них.
Вот интересно, после того, как я появился в теле Мули, я стал как бы катализатором для всех соседей. Мне дали квартиру. Фаина Георгиевна перебирается в квартиру получше. Герасим уехал в деревню к Нонне Душечке, у них там дом. Ложкина вышла замуж и уехала в Костромскую область, к Печкину. Жасминов сейчас тоже туда махнул, хоть и не понятно, что из этого выйдет. Лиля и Гришка на северах. По сути, из «старичков» здесь остаётся только одна Белла.
Интересно, надолго ли?
Я окинул взглядом кухню, посмотрел через открытую дверь в коридор — хоть и не нравилось мне здесь никогда, но, кажется, я буду скучать за этой коммунальной квартирой и за моими соседями.
Но жизнь идёт и не нужно оглядываться назад. Только вперёд!
А впереди у меня — новая обеспеченная жизнь. И начну я её с поездки в Югославию!
Так примерно я думал.
Но реальность иногда не совпадает с нашими чаяниями.
— Бубнов! Что это ты вытворяешь на собрании? — от изумления я аж с места подпрыгнул: Большаков, сам Большаков лично зашёл ко мне в кабинет поругаться.
Лариса и Мария Степановна, казалось, готовы были сквозь землю провалиться и поедали министра верноподданническими взглядами.
— Вы имеете в виду сыновей и сестёр «нужных» людей? — как ни в чём ни бывало, спросил я, — ну так нужно же было мне сразу сказать, что они каста неприкосновенных и с них надо пылинки сдувать и молча сносить их хамство. Кстати, а что они делать будут в Югославии?
— Бубнов, это тебя не касается, — буркнул Большаков, — что надо, то и будут делать. А ты молча это прими. Больше я с тобой эту тему поднимать не буду. Точка!
И он, не оглядываясь, вышел из кабинета.
Хорошо, хоть дверью не хлопнул. Но по виду было видно, что рассержен.
— А что за блатные? — тут же проявила любопытство Лариса.
Мария Степановна посмотрела на неё обличительно, но потом тоже не удержалась и спросила:
— А много их? И кто там конкретно?
— Десять человек, — вздохнул я и пожаловался, — на меня сын Тельняшева набросился, начал права качать.
— Что значит «права качать»? — не поняла Лариса.
— Сын того самого Тельняшева? — вытаращилась на меня Мария Степановна.
— Ага, — кивнул я и пожаловался, — а ещё была сестра Чвакина. Кстати, а кто такой этот Чвакин?
— Ты не знаешь? — удивились коллеги.
Буквально за пару минут на меня был вывален такой ворох сведений, что я в том, моём мире, даже в интернете столько бы не нашёл.
— Там их десять человек, — поморщился я, — остальных пока не знаю. Но тоже братья и сёстры, сыновья и дочери кого-то. И вот что с ними делать? Мало того, что их воткнули нам в группу, так они ещё и ведут себя ужасно.
— Ничего не поделаешь, Муля, — сказала Мария Степановна мудрым голосом.
Но я был не согласен.
Я решил бороться.
До этого я победил Александрова, победил Завадского. Так что я — сестру Чвакина не смогу победить? Или сына Тельняшева?
Не успел я вернуться к своим документам, как в дверь заглянула… Изольда Мстиславовна:
— Муля, — степенно прошелестела она, не обращая никакого внимания на застывших от изумления коллег, — пошли поможешь мне перетащить папки.
И она величественно вышла из кабинета.
Я удивился, но виду не подал. Подумаешь, папки. Видимо, в Комитете по искусствам СССР, кроме меня, таскать папки больше некому, раз Изольда Мстиславовна лично решила сходить именно за мной.
— Что случилось? — спросил я, когда мы оказались с нею в кабинете.
Она мне не ответила, только мотнула головой, мол, не здесь, и пошла в приёмную. Я последовал за ней.
В приёмной она плотно закрыла дверь и сказала:
— Муля, хочешь чаю?
— Нет, спасибо, — отказался я, хорошо зная, что чай готовить придётся ей, а потом ещё и чашки мыть.
— Тогда так поговорим, — сообщила мне Изольда Мстиславовна и уселась за свой стол. Я примостился рядом на стуле для посетителей.
— А он? — я глазами показал на дверь кабинета Большакова.
— Уехал, — махнула рукой секретарь и вернулась к разговору, — Муля! Ты что снова вытворяешь?
— Вы по поводу сына Тельняшева? — спросил я.
— Конечно.
— Изольда Мстиславовна, — вздохнул я, — я ненавижу несправедливость! Я даже Завадскому не позволил присвоить мой проект. Уже молчу про Александрова и весь этот цирк с Институтом философии. Так с чего какой-то надутый хлыщ, который вообще к этому вопросу отношения не имеет, будет меня дрессировать, как цирковую обезьянку, а я должен молчать и улыбаться?
— Муля, — тяжко вздохнула Изольда Мстиславовна, — я уверена, что ты преувеличиваешь. Эх, молодость, молодость… есть только чёрное и белое. А так в жизни не бывает…
Я посмотрел на неё. Хороший человек, Изольда Мстиславовна, конечно, но ведь и я не юноша. Я прожил в том, моём мире, больше четырёх десятков лет. И юношеский максимализм для меня давным-давно не характерен.
— Изольда Мстиславовна, — сказал я непреклонным голосом, — если вы сейчас будете меня уговаривать не трогать их, то у вас ничего не выйдет. Они не поедут в Югославию. Я так решил. Это моя принципиальная позиция. Да, я знаю, чьи они сыновья и дочери. Но мне, честно говоря, плевать. Я за день-два придумаю как, и они не поедут. Вы же меня знаете!
