Нанович, почувствовав международный скандал, предпочёл промолчать. Но желваки у него на скулах забегали.
А у меня внутри всё аж пылало. Я прямо жаждал, чтобы он опять что-нибудь отчебучил. Если хоть слово против неё или Рины скажет — врежу. Ей-богу, врежу! Пусть меня потом после этого у нас дома судят, но я ему таки фингал поставлю.
Душа аж просит!
Наконец, эту злополучную сцену отсняли, и вымотанные Рина и Миша побежали к колодцу пить воду.
— Готовим всё для сцены номер два! — закричал патлатый парень.
И тут же резво рабочие потащили какие-то декорации из фанеры с нарисованными койками и обстановкой госпиталя.
— Левее давай! — командует патлатый и спрашивает, — Ну что, начинаем?
— Где же она? — бормочет Йоже Гале, а Нанович недовольно хмурится и злорадно поджимает тонкие губы.
И тут она вышла. Фаина Раневская. Даже в гриме пожилой сестры милосердия Феодосии, она была Раневская.
Как-то величаво и вместе с тем заинтересованно, склонив голову набок, точно воробушек, она произнесла своим мощным грудным голосом над лежащим актёром, игравшим раненого солдата:
— Какого роду повреждение у него?
Сербский актёр, что играл Николая Карловича, главного врача госпиталя, что-то там ответил.
Раневская тоже отвечала ему, играла, пробуя разные контрастные краски, и мимические, и смысловые, и голосовые.
— Будем оперировать! — говорит серб, играющий Карловича и добавляет, — только помогайте мне, Феодосия, у меня рука пулей пробита. Не зажило же ещё.
— Сложнейшая операция! — говорит она и тяжко вздыхает, — такой молоденький.
Это обычная, проходящая сценка. Заставка, прелюдия к следующему событию. Её можно было бы сыграть просто, особо не напрягаясь. Но Раневская играет. Да как играет! Она словно разделила всю сцену на малюсеньки микросценки и играет каждый кусочек отдельно: где строго, где лукаво, где простодушно. И вся эта мешанина драматических и комических микромоментов держит нас на съемочной площадке, словно рукой за сердце.
Вот она вздрогнула, напряглась. И тут же тихо улыбнулась.
Сербский актёр едва успевает подстраиваться. Скучать ему она не дает.
Раневская держит наше внимание, крутит ним, ищет болевую эмоциональную точку, куда нажать. Где прошибёт, наконец, током, и зритель станет не просто зрителем-наблюдателем, а соучастником, заинтересованным, вовлечённым, остро реагирующим.
— Расскажите, голубчик, в каких вы сражениях сражались, — наклоняется она над раненым.
— Стоп! Снято! — кричит патлатый парень и мы отмираем.
— Ну что? — тихо спрашивает она, глядя на меня.
Ответить я не успеваю. Меня опередил Йоже Гале.
— Сцена снята с первого дубля, — потрясённо говорит он и недоверчиво качает головой.
А Нанович подходит к Раневской и целует ей руку.
Ну вот. Вроде всё нормально. Всё наладилось.
Дальше идёт очередная сценка. Играют Миша и пожилой серб. Тот играет солдата-ветерана. Они выходят из госпиталя, и Миша делится с солдатом махоркой. Закуривают, разговаривают.
Почему-то, глядя на них, мне тоже остро захотелось курить.
Я тихонько отошёл подальше от съемочной площадки в надежде стрельнуть у кого-нибудь сигарету (свои не брал, я же бросаю), и наткнулся на рыженькую девушку, которая недавно махала веером над Нановичем.
Девушка курила. При виде меня она белозубо улыбнулась:
— Вы Муля! — сообщила она мне и добавила, — а я — Бобана.
Я спросил стрельнуть сигарету и закурил.
— Это вы такое красивое кино придумали, — белозубо усмехнулась она, — вот увидите, всем понравится.
Я молча кивнул, соглашаясь.
Но Бобане явно хотела поболтать, потому продолжила делиться впечатлениями:
— А как она играла! Даже наш
Что такое
Я вежливо посмеялся, а Бобана добавила, затушив окурок:
— Ой, что теперь будет! — и весело захохотала.
Ну что ж, посмотрим.
А потом меня переловил Йоже Гале.
— Муля! — затарахтел он, захлёбываясь от эмоций, — где ты таких актёров набрал? Ты не видел, там в сценке с солдатскими матерями как Миша сказал! Как он сказал! У мня аж слёзы из глаз брызнули.
— Да, Миша может, — кивнул я. Мне было за него приятно.
— А Фаина Георгиевна! О! — он аж закатил глаза от преизбытка чувств, — даже вон Нановича как проняло. Ты же видел это?! Ну скажи, ты видел?!
— Да видел я, — усмехнулся я, — а ты разве сомневался, что всё замечательно будет?
— Ну… — покраснел Йоже, и я понял, что сомневался, да ещё и как.
— Не переживай, Йоже, — сказал я, — и поверь мне. Эта картина принесёт тебе и всем актёрам мировую славу. Вот увидишь.
Йоже зарделся. Он был молод и очень хотел мировой славы.
— А как же ты?
— А я просто хочу выполнить данные самому себе обещания, — тихо сказал я.
А потом, уже поздно вечером, они встретились.
Фаина Георгиевна со своей сестрой, Изабеллой. Бросились друг к другу и замерли. Первой не выдержала Фаина Георгиевна.
— Белла! Беллочка ты моя родненькая! — закричала она и заплакала.
— Фанечка! — вскрикнула женщина и крепко обняла сестру.
