— В смысле чего? Здравствуй, Маша, — сказал я.
— Здравствуй, — буркнула она и исподлобья посмотрела на меня.
Пройти в квартиру она мне не предложила, но меня долго просить не надо. Я сам отодвинул её от порога и сделал шаг в квартиру.
— Куда ты лезешь! — вскинулась она. — Я сейчас не могу принимать гостей, я себя плохо чувствую!
— Ничего страшного. Сядешь на кухне, выпьешь водички, и мы поговорим.
— Я тебе сказала, что я не могу! — заверещала она. — Пошёл вон!
У неё началась банальная истерика.
Я терпеливо ждал, пока это всё закончится, и примерно через несколько минут, когда она иссякла орать, я спросил:
— Так ты меня впустишь в мою квартиру или нет?
Маша посмотрела на меня очумелыми глазами и заплетающимся языком переспросила:
— В каком смысле в твою квартиру?
— В том смысле, что это моя квартира, — сказал я. — Я являюсь хозяином этой квартиры и пустил вас сюда с отцом пожить.
Маша онемела и не нашлась, что мне ответить. Воспользовавшись моментом, я прошёл на кухню.
Здесь было не убрано. На столе и в раковине была немытая посуда. Стол был чем-то заляпан. Пахло неприятно.
В квартире я заметил признаки пребывания мужчины. Причём тапочки были явно не размера Модеста Фёдоровича, а очень даже большие. Примерно сорок пятый размер. А Мулин отчим носил от силы сорок первый-сорок второй.
— У тебя гости? — спросил я.
— Какие гости? Только ты, — вскинулась Маша.
Я кивнул на тапочки:
— А это чьи?
— Какое твоё дело?
— Ну, дело у меня есть. Кто к тебе приходит?
— Ко мне отец приезжал из деревни, — взгляд Маш вильнул и на щеках выступили алые пятна.
— Не ври. Отец у тебя живёт далеко, в Молдавии где-то.
— Это не у меня, это у Ломакиной, ты всё перепутал! — возмутилась она.
— Насколько я помню, что ты откуда-то издалека приехала, из деревни какой-то. И вряд ли твой отец будет к тебе оттуда часто ездить. И уж точно ради него ты не будешь держать тапочки прямо у входа, — сказал я. — Отвечай, кто к тебе приходит?
— Ты что на меня напал? — она зарыдала.
— Мне соседи рассказали, что к тебе ходит какой-то хахаль, поэтому ты моего отца выгнала из моей квартиры, — не стал щадить её я. — И давай уже говори, что это за ребёнок? Где ты его взяла и как ты провернула аферу, выйдя замуж за отца?
Маша ошалела, посмотрела на меня и схватилась за голову. Её начала бить крупная дрожь. Она зарыдала, громко подвывая.
Я встал, подошёл к крану, набрал стакан воды и поставил перед ней:
— На, пей.
Маша, стуча зубами по стенкам стакана, сделала несколько глотков. Слёзы продолжали литься, но меня это мало заботило. Я хотел знать правду.
Маша всё рыдала и рыдала.
Я смотрел спокойно на это всё представление, и мне её не было совершенно жалко. Вообще с тех пор, когда я её первый раз увидел, она совершенно изменилась. Если в первые наши с нею встречи это была девочка-солнышко, эдакая светлая лучезарная девочка, то сейчас здесь, передо мной, сидела утомлённая, видавшая виды и битая жизнью баба. Она настолько резко постарела, что я бы мог ей дать и все сорок лет. Если бы я не знал, что ей около двадцати, то я бы думал, что она старше меня из прошлой жизни.
— Рассказывай, — устало повторил я.
— Да что говорить, — она посмотрела на меня и сказала, — я сделала ошибку, что вышла замуж за твоего отчима.
— Почему? Ты же говорила, что ты его любишь.
— Да какая там любовь! Он воспользовался моей наивностью, — начала она, но я её перебил.
— Не надо мне заливать.
— Я не заливаю, я говорю правду, — заверещала она.
— Нет, ничего подобного. Ты выходила за него замуж, и ты уже была в положении. Если бы ты была святая наивность и он тебя только совратил, как ты всё это разнесла по институту, то ты бы не была настолько беременной. Сроки не сходятся, Маша.
Я криво улыбнулся и добавил:
— А вообще, я отдаю должное за твой режиссёрский талант. Тебе бы в театре у Глориозова работать. Так скажи, вот это всё шоу в институте, которое ты устроила с учёным советом, с привлечением врага Модеста Фёдоровича — Попова, с привлечением твоей подружайки Ломакиной, — это же всё твоих рук дело?
Маша посмотрела на меня, глаза её злорадно блеснули, но она не сказала ничего.
Я посмотрел на неё и сказал:
— Ведь ты прекрасно всё рассчитала. Пустила слух, и возмущённая общественность Института надавила на моего отца. Как честный и порядочный человек, он был вынужден на тебе жениться, чтобы спасти твою репутацию. Ты ему не оставила другого выхода.
Маша кривы усмехнулась и промолчала.
— Ну, а зачем ты с подругой своей так поступила, с Ломакиной? Ведь она же на тебя кислоту не выливала?
— Выливала! — фыркнула Маша.
— Ну, вполне допускаю, возможно, она держала эту кислоту, а ты просто подбила её руку или как там правильно?
Маша с торжествующей злой улыбкой посмотрела на меня и проворчала:
— Ты всё равно ничего не докажешь! Тебе никто не поверит!
