— Не все умеют признавать свою несостоятельность и ошибки… — с тихой болью молвила Фаина Георгиевна, затушила бычок и прикурила новую сигарету от конфорки. — Вот и этот маразматик-затейник Завадский не может. Уценённый Мейерхольд, мля!
— Но ведь там же работает, если не ошибаюсь, Ирина? Кем она там?
— Режиссёр, — ответила Фаина Георгиевна и лицо её стало снова печальным.
— Тем более! — загорячился я, — а почему она вас не пропаровозит?
— Всё сложно, Муля, — вздохнула Фаина Георгиевна и отвела взгляд, — мы были очень дружны с Павлой Леонтьевной, её матерью. А Ирина, дочь её, была молодая. И, как присуще молодости, излишне категорична. У них с матерью были непростые отношения. И естественно она во всём обвиняла меня.
Я только покачал головой и не стал комментировать. Какие бы не были там отношения, но целенаправленно ограничивать ролями столь талантливого человека — это преступление против искусства и человечества. Дома вы хоть деритесь, но не надо вот так с талантом поступать. Но вслух, естественно, я не сказал ничего. Раз сама Фаина Георгиевна не даёт этому никакую оценку, то кто я такой, чтобы судить эти непростые отношения?
— А в другие театры сходить не пробовали?
— Там вообще жопа, — фыркнула Фаина Георгиевна.
— А в кино?
— Кино нынче — это выходки беременного кенгуру. Ерунда сплошная.
Я не успел ответить, так как на кухню запёрся Герасим. И был он изрядно «под мухой». Обнаружив нас с Фаиной Георгиевной, он со слезой в голосе сказал:
— Вот скажите, соседи, почему жизнь такая несправедливая⁈
Фаина Георгиевна хрюкнула от смеха, а я лишь усмехнулся. Что тут скажешь?
Герасим постоял немного, раскачиваясь, что-то надумал, а затем полез в буфет. Оттуда он вытащил пресловутую банку кислой капусты, с которой я пытался разобраться в первый день своего попадания сюда.
С некоторым трудом он открыл тугую крышку и в несколько могучих глотков выпил весь капустный рассол. Крякнув от удовольствия, он полез рукой прямо в банку и вытащил пук капусты. Сунул её в рот и принялся с наслаждением жевать.
— Ох, Герасим, допьёшься ты когда-нибудь, кирдык тебе будет, — укоризненно сказала Фаина Георгиевна, впрочем, больше для проформы. Очевидно, такие разговоры у них происходили частенько, потому что Герасим как-то по-доброму улыбнулся и сказал, жуя капусту, — а я вам зонтик починил!
— Сколько с меня? — спросила Фаина Георгиевна.
Но Герасим, хоть и был подшофе, торжественно заявил:
— Нет! Не возьму ни копейки! Я же так! От души! Ещё мои внуки гордится будут, что их дед Герасим для великой Раневской зонтика чинил!
Он гордо задрал подбородок и стал похож на удивлённого попугая какаду. Такой же взъерошенный и надутый. Немного постояв и покачавшись, Герасим развернулся и медленно пошел обратно, осторожно, по большому кругу, обходя стол и две табуретки, забытые посреди кухни кем-то из соседей.
Мы докурили и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по комнатам.
Совершенно уставший от всех этих разговоров я вернулся обратно к себе, разделся и без сил плюхнулся на кровать. Пружины подо мной жалобно скрипнули. Но я этого уже не слышал — сон моментально сморил меня.
Завтра будет очень тяжелый и длинный день.
А на работе с самого утра меня караулила… Зина.
— Муля, ты что, в номенклатурном доме раньше жил? — спросила она как бы между прочим, но в голосе невольно проскользнули восхищённо-требовательные нотки.
— С чего ты взяла? — удивился я.
— Потому что мы сперва твою маму отвезли домой и я посмотрела, — сказала Зина и глаза её стали внимательно-строгими, — там ведомка огромнейшая. В такой живут только руководство и художники, я знаю.
— Да таких домов знаешь, сколько, — попытался отмазаться я.
— Но по этому адресу, — Зина назвала адрес, — живут только самые важные люди.
— Мой дедушка — известный учёный, — пришлось признаться мне.
Ну, зато хоть адрес — название улицы и номер дома узнал, спасибо Зине. А то вчера у Мулиной матери забыл спросить (да если бы и не забыл, то как бы оно выглядело?). Так что сегодня утром, ещё подумал, что совсем не знаю, куда идти и как быть. Зато теперь знаю. А квартиру я уж там сам как-то найду. Думаю, что дворник там какой-то или даже консьержка должны быть. Дом-то, как я понял, элитный, точнее суперэлитный.
— Вот как… — задумалась Зина и глаза её затуманились.
А я воспользовался возможностью и свалил побыстрее к себе в кабинет.
Сегодня все мои коллеги были на месте, но изображали страшную занятость. На меня старались не смотреть.
Я написал два письма, подготовил проект приказа и как раз начал заниматься наброском протокола, когда в кабинет заглянул Козляткин:
— Бубнов, пошли, — сухо велел он.
Я встал и пошел на выход.
Мои коллеги вжали головы в плечи и отвели глаза.
Мда.
В коридоре Козляткин сказал, хмуря брови:
— Ты готов?
Я кивнул.
Козляткин глубоко вздохнул, и мы вошли в актовый зал. А я удивился. Там собралось от силы человек пятнадцать. Из знакомых была только Наташа и седоусый, который в прошлый раз меня на собрании за Уточкину пытался пропесочить.
