Он укоризненно посмотрел на меня и демонстративно покачал головой (только что пальчиком не погрозил).
Я в ответ, как и в прошлый раз, пожал плечами и развёл руками, мол, «невиноватая я».
Расселись, собрание началось.
— Товарищи, — начал седоусый, посматривая на злополучную стенгазету. — У нас закрытое собрание профсоюза. Рассматриваем обращение Козляткина Сидора Петровича, начальника отдела кинематографии и профильного управления театров о несанкционированном использовании стенгазеты, как средства общественного порицания Бубнова Иммануила Модестовича, методиста того же отдела. Сидор Петрович, вы начнёте?
Козляткин встал, прокашлялся и сказал:
— Если говорить по существу, то я скажу так, товарищи! Я глубоко возмущён случившимся. Этой стенгазетой бросили тень, прежде всего на весь наш отдел. А наш отдел, товарищи, между прочим, является образцово-показательным по результатам прошлого года. Также мы победили в соцсоревнованиях между отделами. Прошу это учитывать. И я считаю, что товарищи, которые готовили стенгазету, должны были предварительно меня уведомить об этом, а лучше — согласовать. Если Бубнов действительно конъюнктурщик и так далее, то коллектив нашего отдела вполне сам бы мог повлиять на него. Но я так скажу, товарищи! Я не знаю, в чём товарищ Бубнов конъюнктурщик. Прошу объяснить это мне, а также выслушать самого товарища Бубнова.
Он говорил хоть и сбиваясь, но горячо и страстно. Когда он закончил речь, то вытащил большой клетчатый платок и вытер лоб. Руки его при этом подрагивали.
В зале зашумели.
Я краем взгляда отметил, что народ в зале собрали «для галочки», что к делу эти люди не имеют вообще никакого отношения. Правда некоторые, в основном, женщины, вытягивали головы и прислушивались с жадным любопытством. Зуб даю, что после окончания совещания наш коллектив обрастёт новыми горячими сплетнями.
— Спасибо, товарищ Козляткин, — сказал седоусый, — ваша позиция ясна. Мы так в протокол и запишем. Теперь же давайте выслушаем товарища Бубнова.
Я встал и вышел за трибунку.
— Товарищи! — громко и чётко сказал я, — честно говоря, я не совсем понимаю, зачем мы тут собрались?
Воцарилась ошеломлённая тишина. На меня смотрели, как на дурачка. Из задних рядов какая-то девушка тянула голову, чтобы было лучше видно.
— Товарищ Бубнов, эгм… кхе… — смутился седоусый, — вы разве не поняли, зачем мы проводим собрание? Или что? Я не пойму!
Он явно начал сердиться. Я взглянул на Козляткина, он сидел багровый, тоже сердитый.
Я сдержал улыбку. Главное правило хорошего выступления — с первой секунды ошеломить собравшихся.
И да, градус напряжения в зале явно вырос. Если поначалу речь Козляткина они слушали лишь из-за того, что есть такое понятие, как дисциплина. И раз их сюда загнали и сказали сидеть и слушать, значит, надо сидеть и молча слушать. Ну или можно думать о своём, мечтать, дремать с открытыми глазами, но главное — сидеть и изображать массовку.
Но меня такая картина уж никак не устраивала. Мне необходимо было завладеть их вниманием. Что я и сделал.
Окинув присутствующих внимательным взглядом, я сказал:
— Здесь собрались люди, к делу отношения не имеющие. О чем мы говорить будем?
— Но как же? — надулся седоусый, в зале поднялся гул, и он был вынужден резко постучать ручкой по стеклянному графину.
Когда тишину в зале восстановили, я пояснил:
— Здесь, кроме товарища Натальи, которая рисовала стенгазету, никого из причастных нету. Товарищи! Я абсолютно не верю, что Наталья считает меня конъюнктурщиком. И что это именно её такая инициатива была. Мы же здесь собрались, чтобы пообщаться с теми, кто эту стенгазету заказал как инструмент расправы через меня, как сотрудника отдела кинематографии и профильного управления театров, с начальником отдела — товарищем Козляткиным.
В зале опять поднялся шум.
И опять седоусому пришлось наводить порядок с помощью карандаша и графина.
— Товарищи, я не понимаю, почему главный зачинщик — товарищ Барышников, не явился? — сказал я и добавил в наступившей оглушительной тишине, — считаю, что нам сейчас обсуждать нечего. Нужно перенести заседание, дождаться, когда Барышников изволит посетить собрание и даст нам объяснения!
Я закончил, кивнул седоусому и пошел на своё место.
Вслед мне раздались сперва робкие, затем более смелые аплодисменты. Пока я дошел до своего места, мне хлопали все присутствующие. Я посмотрел на Козляткина, он тоже дважды обозначил хлопок и кивнул мне.
Ну, уже лучше.
Седоусый, правда, не хлопал, но посмотрел на меня, как мне показалось, с интересом.
Заседание перенесли. О дате обещали сообщить в рабочем порядке.
Вот и ладненько.
На сегодня, значит, отстрелялся.
В коридоре меня догнал Козляткин и сказал благожелательным голосом:
— Муля, зайди ко мне минут через пятнадцать.
И ускакал дальше.
