Когда я села за руль, на заднем сиденье обнаружилась сумка-холодильник, набитая съестными припасами, и небольшая корзиночка для Лео. Внизу стоял яркий пакет, я заглянула в него и улыбнулась. Раиса запаслива, как белочка, подумала даже о котопсе – положила пакетик с сухим кормом, бутылочку питьевой воды без газа, бумажные полотенца и две мисочки. Одним словом, и Лео был снаряжен в дорогу наилучшим образом. Похоже, Раиса и впрямь обожает животных.
В центральной клинике Сантири я очутилась через полчаса. Подошла к рецепшен и спросила у симпатичной толстушки в белом халате:
– Вы говорите по-русски?
– Да, – кивнула девушка.
– Вчера поздно вечером, скорее даже ночью, сюда из Флоридоса привезли молодую женщину, Фебу. В какой палате она лежит?
– Фамилия? – спросила администратор, взяв мышку.
– Увы, не знаю. Феба служит у меня на вилле горничной, родственников у девушки нет, поэтому я пришла ее навестить, – вдохновенно врала я. – Посмотрите в компьютере, навряд ли было много вызовов во Флоридос.
– Как ни странно, целых два, – отметила толстушка, – но в одном случае больной – мужчина. Да, есть Феба Казирис. Палата триста девять, температура нормальная, состояние удовлетворительное, назначена на выписку после обеда.
– Отлично, – кивнула я и пошла к лифту.
Комната, которую занимала Феба, с трудом могла быть названа палатой, скорее уж купе поезда. В крохотное узкое пространство едва влезли никелированная кровать, тумбочка и один стул. Когда я открыла дверь, домработница лежала поверх одеяла с журналом в руках.
– Доброе утро, – сказала я по-русски, помня, что мать девушки – моя соотечественница. – Меня зовут Виола. Ты Феба?
– Да, – чуть испуганно ответила горничная. – А что?
– Сколько тебе лет?
– Восемнадцать, а что?
– Давно работаешь у Эммы?
– Три месяца, а что?
– Скажи, твоя хозяйка в последнее время сильно нервничала?
– Вы из полиции? – садясь на постели, поинтересовалась Феба.
– Нет, я подруга Эммы и хочу знать, как она провела вчерашний день.
– Хозяйка застрелилась, – поежилась Феба, – из пистолета.
– Давай по порядку, – попросила я. – Вспомни, какой была Эмма в те месяцы, что ты у нее служила.
– Нормальная хозяйка, – прошептала Феба, – особо ко мне не придиралась. А то знаете, какие встречаются? С белым платочком по дому ходят, проверяют, сколько пыли на мебели.
– Эмма не такая?
– Нет.
– А ее характер? Она закатывала истерики, орала на тебя?
– Вы ж ее подруга, – неожиданно огрызнулась Феба, – сами знать должны.
– Со мной Эмма не стала бы вести себя так, как с тобой, верно?
Феба кивнула.
– Впрочем, если хочешь, чтобы вместо меня явилась полиция и устроила официальный допрос, то, пожалуйста, я могу уйти, – заявила я.
– Простите, – пролепетала Феба. – Очень уж я испугалась! Ужасно! Как увидела… Ой-ой!
– Эмма тебя ругала? – быстро перевела я беседу в нужное русло.
– Бывало.
– Часто?
– Ну… как получалось.
– И за что?
– Чашку разбила, серебряную сахарницу проволочной губкой потерла, кашемировый свитер в машине высушила, и он стал на собачку мал, дубовый паркет дезинфекцией помыла, – перечислила свои прегрешения Феба.
– Похоже, у Эммы был ангельский характер, – усмехнулась я, – у меня бы ты не задержалась уже на стадии сахарницы.
Феба обиженно заморгала:
– Я же не нарочно! Хотела, как лучше!
– Думается, ты не имеешь надлежащего опыта, – констатировала я. – Любая домработница знает, что стирать изделия из шерсти надо вручную, а сушить на специальной подставке и что полы из дерева несовместимы с хлоркой.
Феба зябко повела плечами.
– Я не прикидывалась супер-пупер прислугой. В агентстве мою карточку поставили в ящик, где неопытные. Эмме предлагали других, но она выбрала именно меня. Сказала: «Надоели мне ходячие роботы, хочется видеть в доме нормальное живое лицо». Она меня только за дело ругала, да и то не очень. Хорошая хозяйка была. Рано в домик отпускала, подарки дарила – то сумочку отдаст, то туфли. У нее много вещей без дела стояло! Ботинки, например… Ой, как мне ее жалко!
По круглощекому, детскому личику Фебы потекли слезы.
– Эмма жаловалась на жизнь?
– Мне нет, – всхлипнула Феба.
– А кому?
– Плакала в столовой, иногда говорила: «Больше так не могу, лучше умереть».
– У нее была депрессия?
– Не знаю, – обескураженно ответила Феба. – Это что такое?
– Нежелание вставать с кровати, отказ от работы, потеря интереса к жизни, страх перед выходом из дома, отсутствие аппетита, – перечислила я некоторые признаки заболевания.
Феба начала крутить угол пододеяльника.
– Ну… просыпалась она в десять, шла на пляж… вот в Сантири не ездила и по Флоридосу не разгуливала. Я ей все привозила, ну там продукты… Только за книгами она сама ходила. Эмма не работала, телевизор в основном смотрела, DVD включала, кино русское, на компьютере играла. И с аппетитом у нее был порядок. Я даже удивлялась, сколько она ест. Прямо за двоих! Могла целую пиццу слопать или сковородку с макаронами. На нее по вечерам жор нападал. Просила меня всегда: «Феба, сделай ужин и отваливай». Нравилось ей в одиночестве есть. Ну чтобы рядом никого!
