– Ты прав, старлей, мы могли бы вас уложить, и тем, кто за моей спиной, не терпится это сделать. Но этого не хочу я. Не хочу, потому что Муос катится в пропасть и все мы обречены. Победим в этой схватке мы или вы – это мало что решает для каждого из нас лично – через пару месяцев все или почти все, кто здесь встретились, умрут. Но я хочу, чтобы у нас у всех была эта пара месяцев. Просто лишь чтобы успеть сделать что-то доброе, чтобы исправить что-то плохое, попросить прощения у тех, кого обидели, отдать долги тем, у кого что-то взяли. Да и просто чтобы еще пару раз обнять родных и поцеловать любимых. Сделай так, чтобы у всех был этот шанс – еще немного пожить. И поверь мне, ты потом об этом не пожалеешь.
– Странные вещи говоришь ты, Стрелка. Я с тобой никогда не общался, но по слухам представлял тебя совсем другой. Хотелось бы с тобой потолковать о том о сем, особенно о тех вещах, что сейчас с миром творятся – много вопросов у меня. Но вижу, что ты спешишь. И мне не очень-то хочется с тобой воевать, но пропустить тебя равносильно тому, что убить себя. Ты не представляешь, какая смерть ждет каждого асмейца за предательство. Ладно я, но и этих безусиков на дыбу всех до одного отправят, а я как бы взялся за них отвечать. Вот тут-то изъян твоего в остальном симпатичного предложения.
– Нет никакого изъяна, старлей. Твои парни ведь знают, что ждет каждого из них, если они проговорятся – и это твоя гарантия того, что про этот проход никто не узнает. Не было нас здесь никогда, а где диверсанты из Улья вышли – одному Богу известно. Спроси у своих солдатиков, кто из них против моего предложения? И странно как-то получается: мне этот бой не нужен, тебе он не нужен, им не нужен, а кому тогда нужен?
Старлей оглядел своих солдат, нервно теребящих приклады арбалетов и с надеждой поглядывающих на него.
– Ладно, Стрелка. Мы отходим и даем вам дорогу, а вы проскальзываете, как будто не было вас никогда.
Когда спина замыкающего цепь диверсанта скрылась в проеме приоткрытой гермодвери, Вера протянула руку старлею:
– Спасибо тебе. Я знаю, что иногда отказаться от боя – большее мужество, чем принять бой.
Скривившись от такой благодарности, но пожав Вере руку, старлей очень серьезно спросил:
– Говорят, ты очень умная. Так вот скажи мне: слухи про то, что скоро будет Крах, – это правда?
– Крах уже начался, – ответила Вера, по-дружески хлопнула старлея по плечу и скрылась в дверном проеме.
Выйдя за пределы Улья, Вера оперлась спиной на стену, присела и вытерла испарину со лба. Кажется, никто не заметил, как тяжело ей далось общение со старлеем. Она понимала, что если бы она выдала свое самочувствие, результаты этих переговоров могли бы оказаться иными. И все же она выиграла, выиграла не потому, что прошла, а потому что прошла, не оставив ни одного трупа – теперь для нее это было важно. Все глубже и глубже в нее внедрялось понимание Краха, пропитавшего туннельные стены Муоса. Она нутром чувствовала, что те люди, среди которых она ходит, которых она встречает и с которыми разговаривает, скоро погибнут в бесчисленных бойнях всех со всеми или умрут от голода, эпидемий и хищников, которые непременно нагрянут в подземелья, чтобы пожрать сошедших с ума и ослабевших от войн существ, давно сложивших с себя венец царей природы. Осознание грядущей смерти для Веры было настолько реальным, что, казалось, она находится среди трупов, разговаривает с трупами и сама уже почти труп. И тем с большей силой жажда сохранения жизней этих людей стопорила в ней инстинкты выживания, опыт воина и стремление к возмездию следователя. Ей было всех жалко! Как бы глупо это ни звучало – ей было жалко этих людей. От нахлынувших чувств она обхватила голову руками и с силой провела по волосам. Какое-то неприятное чувство заставило сжать пальцы, и она почувствовала в них что-то, чего там быть не должно. Пытаясь опровергнуть страшную догадку, она схватила прядь собственных волос и несильно ее потянула – прядь осталась в руке, как будто волосы не росли, а были лишь аккуратно разложены на ее голове. Она лысеет, а это значит, что Джессика была права насчет лучевой болезни. И получается, времени у нее осталось немного. А ведь еще нужно многое успеть…
Она вела отряд только ей известными переходами, и партизаны были уверены, что они идут к своим. И все же их недовольный бубнеж звучал все громче. Их возмущало то, что они не начали заведомо выигрышный бой, заменив его позорным братанием с врагом, и то, что фактически они не выполнили задание, не наделав дел внутри Улья, и то, что они несут сейчас непонятный груз сомнительной ценности вместо того, чтобы оставаться в Улье и продолжать наводить страх на его обитателей. Саха и Паха скрипели зубами, но не вступали в препирательство с агрессивным большинством их отряда, посмевшим оспорить приказы их командира. Хотя и сами они не понимали Вериных действий и замыслов. Дойдя до развилки, расположенной довольно близко к Резервации, но не настолько, чтобы несведущий мог догадаться о близости этого поселения, Вера остановилась:
