Несколько особо мрачных камер рядом с карцером выделены для неработающих узников. В такие камеры запихивали инвалидов, ставших такими за время каторги или же отправленных сюда по закону Республики «Об эвтаназии и неработающих инвалидах». Эти камеры открывались только для заноса новых инвалидов или выноса параши и трупов. В камеру два раза в день кидали пищевые отбросы, причем никто не заботился, как инвалиды поделят их между собой, и обезумевшие от голода и невыносимых условий калеки постоянно дрались за эти жалкие крохи. Неудивительно, что ползающая на карачках женщина готова была идти на любые унижения, лишь бы доказать свою работоспособность и не попасть в ту камеру. Потому что единственным выходом из камеры неработающих узников была смерть в мучениях либо прошение об эвтаназии. И последнее очень поощрялось системой: стоило только написать письменное заявление или заактировать устное обращение об эвтаназии – неработающий узник получал последний двойной паек, стакан браги и выбирал для себя один из предложенных способов умерщвления. Причем отказаться от поданного заявления он уже не мог – его прошение приводилось в исполнение в безусловном порядке.
Вере и раньше приходилось посещать каторги и допрашивать узников. Тогда к происходящему здесь она относилась нейтрально. С формальной точки зрения, здесь не нарушался Уголовный закон Республики, вернее, те несколько кратких параграфов, которые регламентировали отбытие наказания. Поскольку у каторжан было только одно право – право на жизнь, убийство узника надсмотрщиком тоже считалось преступлением. Во всем остальном они были бесправны. А обсуждать Закон претило следователям – безукоризненным смотрителям Закона. Теперь же, когда она знала, что в одной из камер среди сонма безликих узников находится один реальный человек, который когда-то много для нее значил, вид каторги производил на нее удручающее впечатление.
– Захадытэ, слэдоватэл, суда вот захадытэ.
Старший надсмотрщик открыл свою комнату, которая по размерам равнялась камере узников. Мебелью здесь служили задние и передние сиденья автомобилей, поставленные на дощатые опоры. Полки под самым потолком были уставлены емкостями, источавшими зловонный запах брожения. В несколько стеклянных банок, стоявших прямо на полу, был разлит готовый продукт брожения – желтоватая брага. Зато все стены этого жилища были обклеены посеревшими и скукожившимися от влажности вырезками из древних порнографических журналов. На одном из сидений расположилась женщина неопределенного возраста – узница, согласившаяся быть временной женой надсмотрщика. Ее трудно осуждать, учитывая те условия, в которые она все равно рано или поздно попадет, когда чем-нибудь провинится перед своим господином или же просто ему надоест. И ее трудно осудить за то, что она сейчас попивала брагу из банки, – достаточно было взглянуть на внешность и повадки ее сожителя, явно держащего ее здесь не для интеллектуальных разговоров. Посмотрев в стеклянные глаза пьяной женщины, выходившей из комнаты по требованию старшего надсмотрщика, Вера испытала к ней жалость. И это было совершенно необычным и неправильным чувством для следователя, который должен руководствоваться только двумя категориями: «законно» или «незаконно». Но пока Вере было некогда об этом думать, тем более что сам приход ее сюда был явлением незаконным, пусть она и пыталась представить его для себя как «проверку информации» о возможных незаконных действиях другого следователя.
– Вот он, слэдоватэл!
Надсмотрщик с силой втолкнул Вячеслава, отчего тот с трудом удержался на ногах и чуть не ударился о стеллаж с самогонными емкостями. Надсмотрщик считал, что тем самым он зарабатывает баллы во мнении следователя, не догадываясь, что это вызовет прямо противоположную реакцию – Вере лишь усилием воли удалось подавить желание двинуть в его выдающуюся челюсть.
Пока надсмотрщик выходил, угодливо пятясь задом и закрывая за собой дверь, Вера молча рассматривала Вячеслава. И вопреки здравому смыслу, всем прагматичным установкам, которыми зомбировала Веру ее жизнь, вопреки обстановке, в которой они сейчас находились, снова эта необъяснимая аура спокойствия, тепла и уюта наполнила жалкую комнатушку, грязную, заставленную брагой и увешанную порнографическими картинками. И центром этой ауры, как когда-то давно в Университете, был только что загнанный сюда узник каторжного поселения «Динамо».
За время, проведенное на каторге, Вячеслав похудел. На месте прежней аккуратной бородки росла густая борода, делавшая его чуть постарше. Униформа, которая выдавалась ученым и преподавателям, поизносилась. Но больше не изменилось ничего – те же спокойные, добрые глаза, отсутствие и следа озлобленности или отчаяния. Он внимательно смотрел на Веру, как будто силясь что-то вспомнить.
