— Ладно, в прокате идут два фильма, и один — наш…
— Какой?
— Неважно.
— Я так лучше представлю. У меня образное мышление.
— «Пардон за саронг».
— Понял.
— Итак, в то же время Руни и Дудл выпускают свой фильм.
— Какой?
— У них пока нет фильмов, так что не знаю.
— Можешь придумать? Просто чтобы я почувствовал, будто всё по-настоящему?
— Эм-м… «Как делишки, братишка?»
— О, неплохо звучит, Лу. Мне нравится.
— И вот в каком-нибудь городе фильмы идут в одно время. Скажем, в этом городе живет десять человек…
— Что-то очень маленький…
— Знаю. Но это просто для примера.
— Понял.
— И вот вечер пятницы, все хотят посмотреть комедию.
— Потому что была тяжелая неделя?
— Ну да. Итак, если в прокате две комедии кто-то из десяти человек пойдет на наш фильм, а кто-то может пойти на другой.
— Пожалуй, я бы сходил на «Как делишки, братишка?». Отличное название. И я обожаю Кэба Кэллоуэя[133].
— Тебя там нет.
— Где?
— В этом городе.
— А где я?
— Не знаю. Это к делу не относится.
— Ладно. Просто…
— Итак, идут два фильма…
— Просто скажи, где я, чтобы я лучше представил.
— Во Фриско.
— Понял.
— Ладно. Хорошо, — говорит Костелло.
— Как обидно-то, что Руни и Дудл первыми перехватили это название. Если мы хотим с ними конкурировать, можно снять фильм под названием «Что почем, старичок?». Конечно, покажется, будто мы передираем, потому что это строчка из той же песни, но ты же сам сказал: у нас конкуренция и…
— «Как делишки, братишка?» — не фильм.
— Слушай, нехорошо так говорить, Лу. Уверен, они над ним немало потрудились.
— Это не фильм. Забыл? Я его придумал не больше трех минут назад.
— Тогда и волноваться не о чем. Все пойдут на наш фильм. Это единственный настоящий фильм в городе.
— Хватит.
— Чего.
— Просто хватит.
— Ладно, Лу.
— Суть в том, Бад, что скоро эти олухи исчезнут со сцены.
— Фокусы настолько отличаются от нашего жанра, что, по-моему, переживать не о чем и…
— Не так исчезнут.
— А как?
— Это будет смертельный номер.
— То есть уб-б-б-б-бийство?
— А нам что, впервой? Ты забыл?
— Всё как в тумане.
— Это ты как в тумане. Мадд и Моллой.
— Точно! Эм-м… Ну не знаю, Лу. Ты говоришь об убийстве. Это преступление. Одно из самых серьезных.
— Я это делаю ради нас, Бад.
— Ну да, пожалуй.
— В общем, у меня есть приятель, который строит декорации. Он мне должен. Руни и Дудл готовятся снять свой первый фильм, где они, судя по всему, играют плотников-неудачников. Когда Руни забьет первый гвоздь, оба погибнут. Никто не сбежит. Проблема решена.
— А как же их семьи?
— Оба — сироты, из известного во всем мире Актерната. Никто не расстроится.
Вы спросите, кто такие Эбботт и Костелло? Представьте себе экструдер в форме Эбботта. Результирующий Эбботт — это экструзия материала Эбботта, прошедшего через экструдер, что-то вроде пластилина. Причем экструзия в форме Эбботта — впрочем, скорее в форме эбботтоподобного тубуса или червяка, но раз мы способны видеть только «срезы» Эбботта во времени, а не эбботтовский тубус во всей его полноте, то в нашем восприятии этот Эбботт движется во времени. То же относится к Костелло. Таким образом, их «понимание времени и ритма комедии» — иллюзия, поскольку само время — это иллюзия.
В действительности же они не смешнее неподвижных тубусов. — Дебекка Демаркус, «Экструзия/Интрузия на Хребте Путаницы в штате Юта и геология желания».
Мадд и Моллой попивают пиво в баре маленького городишки.
— Как там Олеара Деборд? — спрашивает Мадд.
— Величественная, но холодная и неприступная.
— Ну, я слышал, она очень занята. Причем, возможно, кем-то. Так уж говорят орогенические складки.
— Слушай, у меня есть идея для фильма. Помнишь, Эбботт и Костелло как-то раз встречались с Невидимкой?
— Ага.
— Ну, это сделать мы уже не можем.
— Знаю.
— Не можем получить права у «Юниверсал», чтобы снять собственную версию Невидимки, потому что «Юниверсал» принадлежит то самое «ничто», которое они называют Невидимкой.
— Угу.
— Тогда мы придумаем собственного монстра. Назовем его как-нибудь иначе, — говорит Моллой.
— Угу, — говорит Мадд.
— Незримка.
— Угу.
— «Мадд и Моллой встречают Незримку».
— Ладно.
— И вот самое гениальное: бюджет нулевой, потому что Незримки не существует. На самом деле можно набрать столько незримых монстров, сколько захотим, хоть целую армию. За нами гоняется миллион незримых монстров, и это не стоит ни гроша. Знаешь почему?
— Потому что они все незримые.
— Именно.
— Ну, не знаю, Чик. Не представляю, как мы это снимем.
— А знаешь, кто еще невидимый?
— Нет.
— Монотеистический авраамический бог. Может, в этом фильме за нами гоняется бог. Миллион монотеистических авраамических богов. Вот что я задумал. Этакий еврейско-лавкрафтовский кошмар.
— А чего они хотят-то, эти боги?
— Мучить нас.
— Это точно комедия?
— Я уже смеюсь, — говорит Моллой.
— Только на самом деле нет. В этом-то и штука, — говорит Мадд.
— Значит, я скоро буду уже смеяться.
— Я не видел, как ты смеешься, с самой комы, не считая этого пронзительного вопля, который ты нас заставляешь изображать в представлениях.
