Муравечество полностью

— Что ты наделал? — чуть ли не шепчет он. — Это было б-жье создание, чудо, единственное из своего вида благословенное даром речи.

— Ну и что? — бросаю я, не зная, как еще ответить.

— А то, — говорит он и впервые повышает голос из-за гнева, — что мне необходимо известить об этом соответствующие органы. Он был моим другом и наперсником. Он был мудр. Он был б-жьим созданием.

— Это ты уже говорил, — отвечаю я, а потом бью в челюсть. Он на удивление хрупкий и легкий, и мой кулак отправляет его спиной в столб. Я бью еще раз. И еще. Он не сопротивляется. Потому что пацифист или просто уже не может? Не знаю. Я больше ничего не знаю. Скоро он на земле. Я затаскиваю его в подворотню и избиваю до смерти.

Потом сползаю рядом на цемент. Меня тошнит от внезапного осознания, что я натворил. Замечаю осла на тротуаре, наспех собираю его останки в картонную коробку из мусорки и заношу в переулок. Что мне делать? Я говорю себе, что был в состоянии аффекта, но знаю, что убийство самозванца таилось на задворках моего разума с тех самых пор, как я узнал о его существовании. Говорю себе, что это самозащита, но в свете того, о чем я только что думал, это еще глупее. Чтобы бороться с миром лжи, где я очутился, нужно быть честным хотя бы с собой. Я мечусь туда-сюда. Пытаюсь думать. Нужно выбираться из этого кошмара. Тут в голову приходит очевидное. Я поменяюсь с ним местами. Достаю из гигантского кармана грим и черный карандаш и принимаюсь за лицо доппельгангера. Уже скоро его не отличить от моего размалеванного лица. Расплетаю его бороду. Нахожу в мусорке засохшую тряпку (от чего засохшую? Нет времени размышлять!) и осколок разбитого зеркала и с их помощью стираю собственный грим. Пытаюсь заплести бороду, как умею. К счастью, в мусоре находится и выброшенное руководство по заплетению бороды. Меняюсь с ним одеждой. Хватаю осла и выхожу из подворотни, только чтобы торопливо вернуться, когда я понимаю, что забыл самый главный предмет маскировки: ермолку. Прикалываю ее заколкой к волосам.

У двери в жилкомплекс набираюсь смелости и захожу. Все не так, как я помнил, полностью переоформлено. Теперь здесь есть консьерж.

— О мой бог, мистер Розенберг, что случилось? — говорит он.

— На меня напал сумасшедший. Он убил… моего осла.

— Грегори Корсо?

— Точно. Наверное, Грегори Корсо. Именно так.

— О мой бог.

— Б-г?

— Да. Простите. Б-г. Я вызову полицию.

— Это еще не все. Скажите полиции, что при самообороне я, кажется, убил сумасшедшего.

— О ваш б-г.

— Его тело осталось в подворотне на 45-й.

— Ладно. Понял. Все будет хорошо, мистер Розенберг.

— И что он клоун или как минимум одет как клоун.

— Клоун?

— Да. Так и скажите.

— Клоун. Понял, — говорит он, записывая.

— Я пойду в квартиру, чтобы успокоить нервы. Я в таком состоянии, что ничего не помню, даже номер своей квартиры.

— Буква.

— Что?

— Буква.

— А.

— Нет. «Ж».

— «Ж». Точно.

Странно, что у них здесь буквы. Как же понять, на каком этаже квартира?

— Здесь только одна квартира на этаж.

— Начиная с А?

— Да.

Я считаю по пальцам.

— Значит, восьмой.

— Ну, квартиры начинаются со второго, о чем, уверен, вы скоро вспомните.

— Значит, девятый.

— А на пятом кинотеатр и переговорные комнаты, о чем вы, несомненно…

— Значит, «Ж» — на десятом.

— Вот видите? Память уже возвращается. Послать к вам полицию, когда они прибудут?

— Полагаю, они сами будут на этом настаивать.

— Тоже так полагаю, мистер Розенберг. Если бы только можно было обойтись без этого.

— Если бы, — говорю я, поворачивая направо к лифту.

— Нет, сэр, налево.

Тогда я поворачиваю налево.

Глава 61

В квартире «Ж» я ищу вешалку для ермолок, которая, как мне кажется, у евреев должна быть в прихожей. Но не нахожу. Может, он не снимает ермолку? Даже в постели? Мне многое предстоит узнать об этой религии. Тут появляется женщина, которую я видел ранее, на пути из одной комнаты в другую. На меня она не смотрит.

— Тебя долго не было, — говорит она, исчезая, кажется, в ванной.

— Кое-что случилось, — говорю я вслед.

— Что? — выглядывает она. Потом видит меня, видит осла у меня на руках. Глаза распахиваются в ужасе, и она бросается ко мне.

— Грегори?! Б-г мой, что случилось?

— Тот клоун, — говорю я. — Это был тот клоун.

— Клоун, который за нами следил?

— Нет, — говорю я, — клоун из «Капитана Кенгуру».

Она смотрит с непониманием.

— Кларабель? Правда?

— Да нет! Ну конечно, тот клоун, который за нами следил!

— А, — отвечает она с обиженным видом. — Я не…

— Ничего, — говорю я. — Мне пришлось его убить.

— Ты его убил?!

— У нас здесь что, эхо?

— Господи, Б., — шепчет она.

— Прости, — говорю я. — Тяжелая ночь.

Хочу назвать ее по имени, но я его не знаю. Спрашиваю, нет ли у нее в кошельке денег, потому что, объясняю я, наверное, надо дать чаевые полиции, когда та приедет. В действительности же это уловка, чтобы посмотреть на ее права.

— Эм-м, да, — говорит она. — Но разве полиции обязательно давать чаевые?

— Господи, — говорю я. — Ты же знаешь, наш народ считают скупым. Ты правда хочешь укрепить это предубеждение? В такой-то момент?

— Нет, конечно, нет, — отвечает она.