Я опустошаю металлические лотки в салат-баре. Дарнелл говорит, что пора, потому что ломти канталупы побледнели и пожухли. Потом я нарежу новую. Помогает скоротать время. Между двумя и тремя ночи здесь очень тихо. Дарнелл с кем-то переписывается, улыбается в телефон, а я думаю о Барассини, о том, как он оживился при упоминании Кастора Коллинза. Все это довольно странно. Дверь открывается, мы оба поднимаем взгляд, Дарнелл тянется за бейсбольной битой. В ночную смену иначе нельзя. Никому в ночном продуктовом не нужны сюрпризы. В этот раз сюрприз приятный; это Цай.
— Привет, — говорит Дарнелл.
— Привет, — отвечает она, мило улыбаясь. — Я надеялась купить сэндвич.
— Конечно. Б.! Сделай девушке сэндвич.
Я киваю и иду к стойке.
— Привет, — говорю я. — Чем могу помочь?
— Индейка и сыр на французской булочке.
— Хорошо.
— Немного майонеза и горчицы. Желтой. Эм-м, помидор, латук, лук.
— Не хотите к этому коулслоу, картофельный салат или пакетик чипсов?
Она бросает в ответ «чипсы» по пути в переднюю часть магазина, к полке со сладостями. Там же за кассой сидит Дарнелл.
— Не могу выбрать, — говорит она. — Какие ваши любимые сладости?
— Люблю иногда съесть добрую плитку «Кит-Ката», — говорит Дарнелл.
Она кладет «Кит-Кат» на кассу.
Я делаю сэндвич, но смотрю на Цай. Отсюда видно лишь ее задницу, обтянутую, подумать только, черными легинсами. Она облокачивается на стойку кассы и выставляет задницу в мою сторону.
— Я постоянно тебя тут встречаю и ни разу не представилась, — говорит она Дарнеллу. — Это невежливо. Я Цай.
— Дарнелл, — говорит Дарнелл. — Здорово.
— Мне нравится твое имя, — говорит она. — Дарнелл.
— Спасибо. Твое имя тоже ништяк. Типа как «3-а-я»?
— Цэ-а-й. Цай.
— А, клево. Прям как у азиатов, типа?
Господи, думаю я. Азиатов? Она же его сейчас на части пор…
— Ага, — говорит она. — Мои бабушка с дедушкой были из Китая.
— Клево. Клево. Очень клево. Китай. Это где-то в океане, да?
Что это вообще значит?
Пауза, и затем ни с того ни с сего Дарнелл спрашивает, курит ли она травку. Цай говорит, что курит.
— Хочешь? — спрашивает он.
— Угу.
— Йоу, Б., приглядывай тут, — говорит Дарнелл, хватает рюкзак и ведет Цай в кладовую. Я слышу, как открывается задняя дверь, и предполагаю, что они вышли в переулок. Сэндвич готов, завернут и упакован вместе с отдельно завернутым маринованным огурцом, тремя салфетками и пакетиком картофельных чипсов. Приношу на кассу и жду примерно семнадцать минут или около того. Задняя дверь открывается, и они возвращаются в магазин. Цай хихикает над чем-то, что сказал Дарнелл.
— Йоу, Б., — зовет меня Дарнелл. — Пробей ее покупки с моей скидкой.
— Ой, спасибо, Дарнелл! — щебечет Цай. — Ты такой милый.
Я пробиваю ее покупки со скидкой Дарнелла.
— 5 долларов 50 центов, пожалуйста, — говорю я.
Цай протягивает мне десятидолларовуто купюру, но смотрит на Дарнелла, который склонился над лотками с горячим и руками ест макароны с сыром.
— Было классно, — говорит она. — Спасибо.
— В любое время, Цай из Китая, — отвечает он с набитым макаронами ртом.
Бисер перед свиньями.
— О господи, ты такой обаяшка! — говорит она Дарнеллу. Я протягиваю сдачу. Она берет пакет. — Спокойной ночи! — говорит Дарнеллу и исчезает за дверью.
— Черт, — говорит Дарнелл. — А она горяча! Я б нафаршировал эту уточку по-пекински. Сечешь, о чем я, братан?
Я секу, о чем он. И выхожу в туалет для персонала, чтобы подрочить. Подозреваю, как только закончу, Дарнелл зайдет сюда с той же целью. Помогает скоротать время в эти тихие ночи. Я всегда предпочитаю дрочить первым.
— Сейчас ночь, — начинает Барассини.
И внезапно наступает ночь. Но это всё — просто ночь, без Земли и без неба. Я словно бы завис в пустоте. Ощущения жуткие. Я вспоминаю о бедных мышах.
— Не бойся, — говорит он. — Ты едешь.
И я действительно еду. Я за рулем в ночи. Ни на чем. Еду в никуда. Из ниоткуда.
— Ты едешь в ночи по пустой дороге, — продолжает он, его голос доносится сквозь радиопомехи.
А вот и дорога.
— С обеих сторон по обочинам деревья, они пологом нависают над дорогой. Полог настолько плотный, что ты не видишь неба. Ты едешь медленно, ползешь, выискиваешь в округе признаки того, что там закапывали.
— Я не понимаю, о чем ты, — говорю я.
— Ты видишь то, что я описываю?
— Да. До жути ясно. Это пугает. Меня пугает ясностность того, что я вижу.
— Тогда хорошо.
— Я как будто смотрю фильм, но одновременно в нем. Погружен в него. Это и называется брейнио?
— Брейнио?
— Развлечение из будущего, — говорю я.
— Понятия не имею, о чем ты. Это гипнотическое внушение. Никаких развлечений из будущего не существует. Будущего не существует. Как и прошлого. Существует только сейчас. Мы это уже проходили.
— Мне неуютно.
— Сфокусируйся на задаче. Всегда фокусируйся на задаче, и страх исчезнет. Это закон Барассини.
— И что у меня за задача?
— Ты ищешь фрагменты фильма. Утраченного фильма Инго. Я визуализировал процесс поиска в осколках твоего сознания, чтобы помочь конкретизировать процесс. Есть риск затеряться там, в этой альтернативной реальности брейнио…
— Ты сказал «брейнио».
