Тут с полки падает книга (мне кажется, на нормальной скорости, но, возможно, в этой измененной реальности на то, чтобы упасть мне на голову, у нее уходит неделя). Затем еще одна книга. И еще. Интервалы стука по голове безупречны и, боюсь, комичны для возможных наблюдателей. Я смотрю книги, очень удобно упавшие на пол обложками кверху. Это: «Трах» Мэри Роуч[90], «Смотри, не сломай голову: веселые и сложные словесные игры для пожилых» (том 1) Мэри Рэндольф и «Призрак в моем мозгу: как сотрясение украло мою жизнь и как ее помогла вернуть новая наука о нейропластичности» доктора наук Кларка Эллиота. Должен заметить, что ни одной из этих книг у меня не было и тому, что они свалились мне на голову, нет никакого объяснения (кроме комического эффекта). Более того, книга для пожилых — это не только больно, но еще и обидно.
Крошечный обгоревший ослик, к которому я уже глубоко привязался, карабкается по моей штанине и садится на коленях. Я глажу его по головке, и, кажется, ему нравится: он ревет, но скорее на манер урчанья.
— С твоей помощью, я верю, у меня есть шанс вернуться в свое место и время — а я хочу вернуться, — и с моей помощью ты сможешь присоединиться ко мне. Прости, если сможешь, мою неуклюжую речь, но я пришел из времени молчания и разговорному языку научился на очень позднем этапе своей жизни, и, как ты можешь себе представить, у меня было не очень много возможностей попрактиковаться, а это, как ты опять же должен знать, очень важно при изучении любого языка, близкого или далекого.
Я киваю. Я не могу и не буду с ним спорить. А еще я почти сразу перестал его слушать, потому что мне показалось, будто на входной двери в ускоренном движении щелкнул замок, и я приготовился к тому, что сейчас меня пристрелит Генриетта.
Ослик карабкается обратно на урну и больше не двигается.
Он больше никогда не двигается.
Я съеживаюсь. В этом нет сомнений. Я отмечаю свой рост на дверном косяке, как делают с детьми, только у меня пометки все ниже, и, боюсь, в конце концов я перестану существовать.
Теперь я продавец в компании, которая выпускает раздвижную обувь для растущих ног. Кроме того, она производит складную обувь для клоунов, кому приходится летать на самолете. Я работаю тут уже давно — двадцать лет? год? — и главное, что бесит в моем занятии, сразу после сокрушительного разочарования из-за того, что застрял здесь на двадцать лет или год, и грошовой зарплаты, это что людям смешно, когда я говорю, где работаю. Это не смешно. В моем занятии нет ничего смешного, даже в отделе обуви для клоунов. В каком-то смысле отдел клоунской обуви — самый депрессивный. Это безотрадный офис, населенный безотрадными, опустошенными людьми. Я не шучу. Это мусороприемник, в который меня поместили. Рано или поздно сюда попадают все. Но будь это химчистка или лакокрасочная фабрика, мне не пришлось бы снова и снова терпеть людей, которые говорят: «Складные клоунские ботинки! Вот умора!»
Не помогает и то, что компания называется «Шуз-застежка», и я пытался с ними судиться за плагиат названия моей книги о чрезвычайно длинных фильмах «Шоа за спешка». Или то, что отдел клоунской обуви называется «Клоун-надо», что тоже плохо, но юристы, с кем я общался, заверили меня, что за это засудить компанию не получится.
Я иду на работу. Сегодня — день в офисе. Нужно сдать отчеты. Договоры с ретейлерами. Холодный обзвон клоунов. Я сижу в «Тако Белл» и смотрю из окна. Флиртую — или как это еще назвать? — с Мартой. Думаю о фильме Инго. Я делаю успехи, но процесс замедлился. По какой-то необъяснимой причине Барассини и Цай поженились и теперь в основном проводят время в его таймшерном доме в Кабо. Мимо проходит Джефф, мой начальник, и говорит мне, что прошлой ночью внезапно умер Арманд.
— О господи. Правда? От чего?
— Там что-то странное, — говорит он. — Не знаю. Какая-то ушная болезнь.
— Ушная болезнь?
— Да. Не знаю подробностей. Мне показалось, что расспрашивать будет неприлично. Не в такой ситуации.
— Конечно.
— Его жена сказала, что все началось внезапно, а когда все было кончено, его ушные раковины свисали с головы.
— Никогда не слышал ни о чем подобном. Бессмыслица какая-то.
— Ну, я бы не стал называть ее лгуньей. Не думаю, что это прилично в данных обстоятельствах.
— Понимаю. Просто странно. Господи. Бедный Арманд. Дошло?
— Там что-то насчет взрыва ушных жидкостей. Если так подумать, то вполне понятно, чего у него отвалились уши. Это было бы даже забавно, если бы не было так трагично. Как в кино. Такое можно представить в комедии. Но это ведь просто фильм, так что можно расслабиться, зная, что видишь обычные спецэффекты. Какие-нибудь резиновые уши, например. Поэтому, если такое случается в кино, можно смеяться. Это просто резина. Но не здесь.
— Звучит жутко.
— И еще унижение из-за такой смерти: фактически у тебя взрывается голова. Голова — центр твоего «я», лицо твоего «я». Господи, меня аж озноб бьет.
— Хотя похоже, все было быстро, это гораздо лучше медленной смерти.
