Мадд: Поверить не могу, что нас заставили идти посреди ночи чинить протечку.
Моллой: Я тоже не могу поверить. И совсем не рад.
Мадд: Как и я.
Моллой: Ну, быстрее начнем, быстрее закончим.
Мадд: Вполне логично.
Моллой: Нам хотя бы проще потому, что мы однояйцевые близнецы и соглашаемся почти во всем.
Мадд: Даже соглашаемся, что соглашаемся
Оба смеются пронзительным, потусторонним смехом гиеновой собаки. Моллой смеется по-настоящему, Мадд ему подражает. Выглядит удручающе.
Мадд: Но я все равно не рад позднему вызову.
Переход, в кадре — публика со ртами нараспашку.
Меня выдергивает Барассини. На сегодня время кончилось.
— Почему ты такой грустный? — спрашивает Барассини. — Мы же справляемся.
— Не знаю, — говорю я.
Хочется добавить «папа», но я себя одергиваю. Как странно. Он даже не похож на моего отца, который, хоть и тоже был гипнотизером, но все же простым гипнотизером-любителем, гипнотизировал практически исключительно куриц с помощью меловых линий.
— Ну, выше голову. Все идет хорошо.
Сказать по правде, монументальность задачи стала тяжким бременем. Я не знаю, дотяну ли до конца.
Этим вечером меня пригласили выступить на собрании Сторонников ЛГБТК в подвале церкви имени Джадсона.
— Спасибо. Прошу прощения, если своим выступлением мог задеть чьи-то чувства, ведь я даже не желательный участник этого важного культурного разговора. Сейчас ваша очередь! Спасибо за внимание.
Кто-то кричит «Сядь уже!», и я сажусь. Это важное напоминание, я за него благодарен. И все же во мне засела депрессия, и хочется только спать. То, что во сне я к тому же сяду поговорить с Аббитой, надо признаться, делает эту версию сна куда привлекательнее.
И почти не замечая прохождения времени, я снова оказываюсь в своем спальном кресле. Опять в приемной Аббиты.
Она заглядывает и приглашает меня в кабинет.
— Твой чип для брейнио уже установлен, остается его только активировать.
— Когда это его установили? — спрашиваю я.
— Твой переключатель для гипноза — ранняя версия механизма брейнио, так что мы воспользуемся им.
— Стоп, переключатель Барассини…
— Работа Барассини — основа, на которой создан брейнио. Больше того, мы всегда говорим, что брейнио нельзя произнести без Барассини.
— В Барассини нет
— Совершенно верно. Но лучшая анаграмма, которую мы смогли сделать из «Барассини», — это «Синий Баран», а с таким слоганом продажи не взлетят.
— Так, погоди, лечение Барассини — это просто брейнио? Он набивает мне голову сфабрикованной памятью?
— Что есть «сфабрикованной», как не анаграмма для «Оно факс в брайнио»?
— Я не понимаю, что это значит.
— Я не хочу, не могу, не стану и, что самое главное, не посмею судить Отца Брейнио, или Синего Барана, как его продолжают звать оригиналисты. Ближе к сути — я сама не знаю. Барассини был убит неизвестным преступником раньше, чем смог написать об этом периоде своей жизни.
— Понимаю.
— А теперь, без дальнейших проволочек, представляю тебе «Авеню Бесконечного Регресса» от Аббиты С. X. Четырнадцать Тысяч Пять.
Она тянется к моей шее и щелкает выключателем.
Я на заднем сиденье лимузина, еду по улицам «Диснейуорлда». Машина — одна из процессии черных лимузинов — несется по улицам какого-то фальшивого швейцарского городка. Из-под колес на тротуары разбегаются жирные толпы, хватают своих жирных ребятишек, вывихивают их жирные плечи, отчего те кричат в жирной боли. Я президент, так что они обязаны убраться у меня с дороги. Приятно. Я президент Дональд Дж. Транк. Можете себе представить, я — президент? Никто не верил, что это возможно.
Я пытаюсь думать о том, о чем хочу думать в качестве Б., которым был раньше, но кажется, будто я на каких-то рельсах, как на аттракционе, — на рельсах постоянного стремления и нужды, пустого бездонного одиночества. Сказать по правде, очень похоже на Б., только словарный запас пожиже.
