— Ты чего, маленький афроамериканский мальчик? Тебя на сцену приглашает президент Соединенных Штатов, а ты отказываешься выйти? Это великая честь! Я президент. Это потому, что я не афроамериканец? А если бы попросила кукла Барри Обамы, ты бы вышел? Это расизм. Вот вам расизм! Это расизм. Я отменяю свое приглашение подняться. Что, съел? Вернем Америке Былое Величие. Я помчал.
Какое-то время в будке тихо.
— А по сценарию не прочитаем? — спрашивает костлявый. — Просто на всякий случай.
— Не-а, — говорю я. — Я знаю свой народ.
— Хорошо, сэр, — говорит скелет.
— Слушайте, только что придумал: давайте сделаем маленького черного мальчика-робота, чтобы он выходил, пока я толкаю речь?
— Это нарушит порядок аттракциона, господин президент.
— Пофиг. Теперь мне пора в Мар-а-Лаго.
— А перед уходом, сэр, не хотите взглянуть на свою аниматронную модель?
— Ну да, почему нет. Все равно. Но чтоб была хорошей. Не такой шутливой, как хэллоуинские маски, которые надо мной издеваются, или политические карикатуры «Фейк-Ньюс», на которых я жирный и со следами говна на штанах для гольфа. Я не жирный. И не срусь в штаны.
— Думаю, вам понравится, сэр.
— Уж надеюсь, — говорю я, глядя на часы. — Только быстро. Не хочу пропустить свои шоу.
Меня ведут к подземной двигающейся дорожке — она идет туда, где делают кукол-президентов. Вижу кучу других президентских кукол. Несколько стародавних, из шестнадцатого века, с белыми хвостами на голове. Но себя не вижу. Начинаю злиться, потому что на кой черт мне сдались остальные? Меня подводят к чему-то под полотном. Чему-то большому, так что, видать, это я. Мне говорят, я из самых высоких президентов, если не самый высокий. Выше кенийца, это я вам отвечаю.
— Это я? — спрашиваю я.
Полотно снимают, и я гляжу на себя. Кукла меня в мой рост. Очень хорошая. Правда впечатляет. Я представляю, как он говорит то, что я только что записал. Обычно не видишь себя вне себя. Наверно, со мной это бывает чаще, потому что я знаменитость с самой рейтинговой телепередачей и президент. Так что меня все время снимают, все время вижу себя в новостях. Но этого себя я могу потрогать. Трогаю. Лицо очень мягкое. Наверное, как мое, а оно очень мягкое, это я прямо говорю. У меня всегда была самая лучшая кожа. Мягкая на ощупь. Не как у женщин. Но такая, что много, много женщин делали мне комплименты. Много, это я вам отвечаю. Мягкая, но очень мужская.
— Нам пора, господин президент, — говорит Келли.
Но я не готов уходить. Не могу отвести взгляд от куклы себя. Не могу перестать трогать. Поворачиваюсь к остальным.
— Кто у вас тут главный по куклам? — спрашиваю.
Поднимает руку жирдяй в гавайской рубашке.
— Сделай мне такую.
— Прошу прощения, господин президент?
— Я хочу себе такую же куклу себя.
— Господин президент… — говорит он.
— Конечно-конечно, господин президент, — говорит другой — этот стремный, мелкий и в костюме.
— Хорошо. К концу недели, — говорю я.
— Да, сэр.
— И чтоб могла ходить, двигаться и есть.
— Да, сэр.
— И чтоб ей нравилась такая же еда, как и мне.
— Они не могут…
— Хочу куклу, чтоб ей нравилась такая же еда.
Стремный и гавайский переглядываются.
— Да, сэр, — говорит стремный клоп.
— И черного пацана вы тоже сделайте. А то по-идиотски будете выглядеть, когда кукла скажет мою речь, а черного пацана-робота нет.
— Да, сэр.
Дальше я лечу в собственном личном президентском вертолете в Мар-а-Лаго. Я переделал салон; теперь тут все из золота — не просто позолоченные стены, но и подлокотники из золота, и занавески, и столики. Из настоящего золота. А на встроенном телевизоре — закольцованная запись, где я в замедленном движении машу и улыбаюсь радостным толпам. Большим толпам. По-моему, другим пассажирам хорошо на душе, когда они видят на экране, насколько Америка меня любит. Настоящая Америка. Не Голливуд. Не элита. Не то болото, которое я осушаю.
