— Минутку, дорогой, — кричит Моллой, потом говорит Мадду: — А еще сын сестры Патти стал режиссером независимых фильмов. Снимает всякую дрянь про чудовищ.
— Джеральд?
— Я опять слышал свое имя?
— Нет, мы говорим «Джеральд», а не «Шерилд», — кричит Моллой.
— Ладно, — говорит Шерилд. — Я здесь, если что.
— Джеральд так вырос? Господи. От этого что-то стало грустно.
— В общем, если Джеральду понравится Шерилд — а он понравится, — то мы идем в комплекте. Такая сделка.
— Теперь я слышал свое имя два раза. Если Шерилду понравится Шерилд.
— Только один раз. Дорогуша, скажи, какого ты роста? — кричит Моллой.
— Я?
— Да, милый мой.
— Двадцать девять футов.
— Правда? А кажется, что больше.
— Это из-за вертикальных полосок. Мать сшила мне одежду из палатки для фумигации.
— Ну, все равно. Этого мало. Надо хотя бы обойти Костелло. У него была тридцатифутовая невеста, так что двадцать девять не подойдет, — говорит Моллой.
Ходит взад-вперед.
— Конечно, размер еще не все, — говорит Моллой. — Что, если… что, если мы дадим ему обувь со скрытым подъемом? Всего фута на три, чтобы было тридцать два. Обойдем Костелло и… Эй, Шерилд?
— Да?
— Ты согласен носить обувь с подъемом?
— Я не знаю, как это.
— Подъем. Вставка в обувь. Чтобы ты стал выше.
— Мать делает мне обувь из коробок для холодильников. Называет их «лодочки из лодочек», хотя они из коробок, но это, как она рассказывает, просто строчка из песни про девушку с большими ногами[137]. Хотя я не девушка и это коробки от холодильников, а не лодочки, которые, по-моему, мне были бы великоваты. Может, хотя бы ялик. Какого размера ялик?
— Это интересно, но ты не ответил на мой вопрос, а именно, если вспомнишь: согласен ли ты носить обувь с подъемом?
— Да. Но зачем? Я и так высокий. Почти двадцать девять футов.
— Почти?
— Ну, двадцать восемь футов одиннадцать дюймов.
— Господи. Все хуже и хуже. Согласен носить обувь с подъемом на три фута один дюйм?
— Наверное. В смысле…
— Так ты хочешь стать кинозвездой или нет, Шерилд? Господи. Многие кинозвезды носят обувь с подъемом. Алан Лэдд, Джеймс Кэгни, Берджесс Мередит. Предсказываю, что и Аль Пачино.
— Я даже никогда не видел кино. Я бы не влез в городской кинотеатр, так что я не хожу.
— Ты не знаешь, что такое кино?
— Мама мне о нем рассказывала. Как я понимаю, это плоская доска с картинкой, только картинка двигается, разговаривает и играет музыку. То есть как фотография, только движется, если послушать маму. И в картинках есть истории. И музыка. А эта доска называется экран.
— Точно. Оно самое. Хочешь туда попасть?
— Я всегда хотел быть кинозвездой.
— Хорошо. Тогда жди здесь. Через несколько дней мы вернемся с каким-нибудь богатеем.
— А вам неинтересно, почему я такой высокий?
Моллой смотрит на часы.
— Эм-м, ладно, да. Валяй.
— Радиация.
— Вау. Ладно. Отлично. Спасибо. Короче, никуда не уходи. Мы вернемся.
— Я буду здесь. Я и не могу никуда уйти. Мама говорит, если меня увидят горожане, они решат, что я демон из ада, и убьют на месте. Мама всегда об этом говорит, и еще про кино.
— Горожане в этих краях удивительно легковозбудимые.
Я постарел с той же скоростью, что и мои сверстники? Вот Арвид Чим, мой сосед по гарвардскому общежитию, чье издательство публикует мои монографии, выглядит моложе. Он единственный из однокурсников, с кем я поддерживаю связь. Потому что он самый успешный из нас? Спорно, но возможно. Впрочем, важнее, по-моему, что он живет самой полной жизнью: женат на милой денежной девушке из Мейн-Лайна в Филадельфии, у них трое детей — полагаю, разного возраста. Это все, о чем мечтал Арвид. Не эту жизнь я представлял для себя, и я исключительно успешен в том, чтобы ею не жить, но не жил я и той жизнью, которую себе представлял. Любил ли я когда-нибудь любовью из всех любовей? Вот на что я надеялся в молодости. Любовь на века: пламя страсти, слезы, восторг, осознание, что нельзя жить друг без друга, что жить друг без друга не захочется. Любовь Тристана и Изольды, Абеляра и Элоизы, Ромео и Джульетты. Я знал, что она у меня будет. Знал, что без нее мне не быть полноценным. И все же ее не нашел. Все мои отношения — болото переговоров, уступок, компромиссов. Мне, конечно, известно о практической невозможности такой величественной любви. Я знаю, что связь, которую я искал, — лишь иллюзия, проекция… Знаю все это слишком хорошо. Так хорошо, что даже не искал. Так и не узнал для себя в ходе жестоких и непрестанных проб и ошибок, что эта любовь невозможна, и потому не снимал для себя этот вопрос, а следовательно, в глубине души подозреваю, будто потерял свой шанс, будто упустил свою вторую половинку, истинную половинку, будто совершил великое космическое преступление, будто проявил великую слабину характера и будто все дальнейшее — результат того преступления. Вселенная хмурится на меня, старит раньше времени. Была бы у меня полная голова волос и гладкая сияющая кожа, стремись я и дальше к своей судьбе? Подозреваю, что вполне. «Где бы я был сейчас, если бы подчинился зову сердца?» — задаюсь я часто вопросом.
