Но, ради бога, почему, — задается метеоролог вопросом, поскольку не может перестать задаваться вопросом «почему» о мире, — почему через десять лет он будет закапывать ящик посреди проселка и посреди ночи?
Сцена сменяется на Бада и Чика в одной кровати.
— Бад?
— Да, Чик?
— Мне не спится. Можешь подвинуться?
— Некуда. Я и так на краю.
— Я весь издерганный и раздраженный.
— Считай овец.
— Овцы прячутся за…
Стоп! Разве я это уже не слышал? Повтор. Они не должны… Меня обманули. Включили заранее сделанную Барассини запись воспоминаний Б. о разговоре Мадда и Моллоя из фильма Инго, чтобы дать Б. время ускользнуть от меня.
Все пропало.
Б. больше нет. Б. Руби Розенберга больше нет. Балаама Розенбергера Розенберга больше нет. Нашего любимого Розенберга больше нет. Пусто, скорбно свистят на ветру открытые канализационные люки Нью-Йорка. Еще падает птичий помет, но ему уже не на кого падать.
